26 марта выдающемуся переводчику с венгерского Вячеславу Середе (1951–2024) исполнилось бы 75 лет. При том, что он перевел на русский важнейшие книги венгерских классиков конца XX века — Harmonia Caelestis и «Исправленное издание» Петера Эстерхази, «Книгу воспоминаний» и «Собственную смерть» Петера Надаша, «Сатанинское танго» и «Меланхолию сопротивления» Ласло Краснахоркаи — в России его как будто никто не знал: Елена Калашникова, поговорившая едва ли не со всеми значимыми переводчиками художественной литературы, Середу не интервьюировала; никакого переводческого семинара он никогда не вел, хотя научить мог многому; редакций тоже не возглавлял, потому что отдельных «венгерских редакций» с распадом «восточного блока» просто не стало. Едва ли не единственный знак признания, оказанный Середе в России, — премия «Мастер». Ею в 2015 году отметили его перевод «Книги воспоминаний» — и, конечно же, именно в этот год премия лишилась своей денежной составляющей из-за ухода спонсора.
В Венгрии Середу ценили как будто больше: там он удостоился переводческой премии Милана Фюшта и был произведен в почетные члены венгерской Академии литературы и искусств им. Сечени (как шутил сам Слава, «по четным-то я член, а по нечетным?»). Неудивительно, что единственное большое интервью взяла у него Кинга Сокач для литературно-художественного альманаха Tempevölgy, «Темпейская долина». Название этого издания отсылает к одноименному травелогу венгерского классика XIX века Мора Йокаи: венгерской Темпейской долиной он назвал северный берег Балатона, где у него была дача (больше похожая на дворец). Там же, в городке Балатонфюред изначально издавался этот альманах; там же находится и упоминаемый в интервью Дом переводчика — вилла писателя Габора Липтака (1912–1985), где он с женой на протяжении полувека держал литературный салон и где сейчас устроена резиденция для тех, кто переводит венгерскую литературу на разные языки мира. Для Середы это место стало настоящей малой родиной — настолько дорогой и родной, что свой прах он завещал развеять в саду Дома переводчика. Что и было сделано в сентябре 2024 года; на церемонии присутствовал один из современных венгерских классиков, которых Слава переводил.
Ольга Серебряная
Ты уже очень давно занимаешься Венгрией — как переводчик художественной литературы, как историк. Расскажи для начала, как так вышло, с чего начался твой путь в профессии?
На самом деле я не историк — просто так получилось, что в какой-то момент я в этом качестве выступил. Можно интересоваться какой-то темой или эпохой, и по мере сил ее осваивать, но при этом не быть историком. В круг моих интересов входит история после 1945 года, прежде всего 1956 год. На самом деле я всю жизнь был историком литературы и работал в Институте славяноведения РАН, где занимался современной венгерской литературой.
Как ты стал унгаристом?
Давай начнем с начала. Что меня связывало с венгерской культурой? Ничего. Я родился в 1951 году на Урале, в Нижнем Тагиле, там же закончил школу. Но я всегда чувствовал, что с моими интересами мне там делать нечего, что надо ехать учиться в какой-нибудь хороший университет. Я выбрал петербургский, тогда ленинградский, университет.
Почему ты выбрал филологию?
Наверное, потому что с раннего детства любил читать. Я даже ездил в Свердловск, нынешний Екатеринбург — областной центр в 150 километрах от нас, — чтобы взять там книги из библиотеки. Это во-первых. А во-вторых, раз уж мы жили в закрытом мире, из которого необходимо было как-то вырваться, этому вполне могло поспособствовать изучение иностранных языков и литератур. Что и привело меня на филологический факультет. А как я попал на венгерский — отдельная история. На самом деле сначала я записался на итальянский, но меня отговорили. Завкафедрой считал, что с итальянским мне будет трудно найти работу, — и убедил меня перейти на венгерский. Суть в том, что молодые люди, которые заканчивали итальянскую кафедру, обычно шли по военной линии: их отправляли переводчиками в Африку, в Эфиопию, где по тогдашним меркам можно было хорошо заработать. Мне этот путь был заказан, потому что я был непригоден к военной службе по зрению. И я поменялся с парнем, которого отправили на венгерскую кафедру, хотя он больше хотел на итальянскую. На итальянский язык был огромный конкурс, двадцать человек на место. Филологический факультет в целом был тогда невероятно популярен: на английское отделение конкурс был шестьдесят человек на место, на итальянское — двадцать, а на венгерское — всего лишь шесть или восемь, так что туда было относительно легко поступить.
Но из того, что я закончил венгерскую кафедру, еще не следовало, что я займусь художественным переводом — просто в процессе мне понравилось переводить. Венгерская литература меня заинтересовала, потому что даже тогда было видно, что она в основе своей не такая, как русская. С одной стороны, немало моментов, в которых они похожи — в силу общественного устройства и условий жизни, но в культурном плане венгерская литература совершенно другая. И в этом, как потом выяснилось, очень большую роль сыграл 1956 год. Соответственно, в те годы, когда я учился, то есть на рубеже шестидесятых и семидесятых, венгерская культура в значительной мере отошла от советской. Фундаментальное отличие, очень меня интересовавшее, состояло в том, что венгерская литература всего несколько лет просуществовала в условиях моды на соцреализм или в рамках соцреализма как доктрины, тогда как советская — как минимум полвека. Это значительная разница, которую обычно не замечают. В сущности, для Венгрии соцреализм был характерен только с 1949 по 1954 год. Это очень короткий период, и затем, в шестидесятые — семидесятые годы, все более-менее значительные венгерские писатели всегда соотносили самих себя и свою деятельность с тем, что произошло в 1956 году. Эта тема, хоть и замалчивалась, присутствовала всегда. Помню, как-то в Москве, в начале 80-х мы выпивали с Миклошем Белади, знакомым историком литературы, и в какой-то момент он ошеломил меня очень резко поставленным вопросом: так зачем вы все-таки послали на нас танки в 56 году? Тогда я понял, что это кардинальный вопрос, стоящий между нашими странами, и что венгерские коллеги в разговорах со мной его обходят. Когда около 1988 года открылись информационные каналы и одна за другой начали выходить книги и сборники документов, касающихся 56 года, я на них буквально набросился, я чемоданами привозил книги из Будапешта в Москву. В тот момент у меня появилась, наконец, возможность выяснить во всех подробностях, что же на самом деле произошло. Через несколько лет после этого, в декабре 1991 года, развалился Советский Союз, еще через полгода после этого открыли архивы, и появилась возможность заняться всеми этими вещами.
Ты подготовил к печати два сборника этих документов.
Мы с моим другом Александром Стыкалиным (он как раз настоящий историк) сначала издали на венгерском сборник «1956: Недостающие страницы истории», а когда в 1996 году удалось добыть и другие относящиеся к этой теме секретные документы, в том числе протоколы заседаний президиума ЦК КПСС, где обсуждался венгерский вопрос, вышел подготовленный Яношем М. Райнером сборник документов «Кремль принимает решение, 1956», из которого венгерская публика смогла получить четкие сведения о тех вещах, о которых до этого только слухи ходили. Эти документы проливают свет на три-четыре основных вопроса: как обсуждалось введение войск — сначала 23 октября, а потом 31-го; как Янош Кадар объявился в Москве 2 и 3 ноября и что он рассказывал советским товарищам, как решалась судьба Имре Надя после его ареста. Через два года вышло большое издание документов на русском языке.
Вернемся к венгерской филологии и переводу. Ты перевел множество книг, это все знают. А как ты стал этим заниматься, кто послужил источником вдохновения, с чего всё началось?
Мой первый перевод вышел, когда я был еще студентом — в 1972-м или 73 году; это была статья к 150-летию со дня рождения Шандора Петефи. Мне кажется, тогда все студенты-филологи хотели переводить, но я довольно быстро понял, что у меня ничего не получается. Выяснилось это очень просто: я взял венгерский перевод русского романа — теперь уже не помню, какого именно, «Мертвых душ» или «Мастера и Маргариты» — и перевел одну страницу с венгерского обратно на русский. Оригинал я помнил только в общих чертах и когда я сравнил его со своим текстом, я понял, что русским языком я не владею. Спору нет, великий русский писатель может проделывать с языком самые невероятные вещи. Соответственно, я подумал, что для начала мне неплохо было бы этому поучиться, и решил, что до тридцати лет публиковать ничего не буду. Как раз когда мне было тридцать, я участвовал в семинаре, — уже в Москве – который вела Елена Малыхина, там мы впятером или вшестером переводили новеллы Кароя Сакони, они потом вышли отдельной книжкой. Наверное, это и был мой первый художественный перевод. Или, может быть, первым была новелла Тибора Дери «Филемон и Бавкида» — очень дорогая мне вещь, получилось неплохо, я и сегодня за этот перевод готов ответить.
Когда ты решил, что до тридцати лет не будешь публиковаться, что ты после этого делал — изучал какие-то тексты, работал над языком?
Что касается знания венгерского, то этим я, по счастью, довольно много занимался в университетские годы, потому что у нас были выдающиеся преподаватели, в том числе приглашенные — например, Петер Домокош (сын историка и этнографа Пала Петера Домокоша), Геза Бодолаи (не режиссер, а его отец), потом Иштван Месерич, Шандор Мокань — он был закарпатский венгр и выдающийся лингвист. Тогда уже был большой 2700-страничный венгерско-русский словарь Хадровича-Галди, я его года два пристально изучал и даже написал по нему диплом, потому что там были ошибки, много чего можно было поправить.
Вернемся к тому, что ты понимаешь, что русским языком в полной мере не владеешь, и решаешь, что публиковаться пока не будешь. В этой связи какой у тебя был учебный план?
Я, наверное, неточно выразился: владеть-то я им владел, но я не понимал, как два языка между собой взаимодействуют. Было понятно, что перевод — это искусство, что этому нужно учиться. Работа переводчика художественной литературы складывается из многих составляющих. В основе всего — знание языка, с которого переводишь, это очень важно. Без этого даже самый талантливый человек будет совершать всякие глупые ошибки, потому что просто не поймет всех тонкостей, деталей и нюансов текста — например, не увидит, в чем данный текст отклоняется от общеязыковой нормы. Потому что подлинное произведение искусства всегда от нее отклоняется. Большой писатель всегда создает собственный язык, и если я не чувствую, в каких моментах он отличается от среднего литературного языка, я не смогу перевести этого автора. Словом, язык нужно знать — и, пожалуй, знать немного лучше или иначе, чем его знает обыкновенный носитель, не имеющий отношения к литературе. К счастью, в университете нас обучали языку аналитически. Всесторонне — от исторической фонетики через этимологию до исторической грамматики, фразеологии и т.д. Эта аналитическая система обучения на филфаке ЛГУ была совершенно особенной. Язык там преподавали не так, как на каких-нибудь языковых курсах.
Ну да, но пока мы обсуждаем исключительно знание языка. Как из этого вытекает перевод?
Это уже другой вопрос: как перенести один язык на другой, особенно когда они неродственные? Здесь мы, по сути, вступаем в область мистического. Почему один делает художественный перевод, а другие, как бы хорошо они ни знали тот или иной язык, на это не способны? Точно так же невозможно объяснить, почему один может писать стихи, а другой не может. Особенность работы головного мозга. Поэтому учиться нужно непременно, а в процессе обучения выяснится, выйдет из человека переводчик художественной литературы или не выйдет. Я учился так: когда обнаружилось, что до мастера художественного перевода мне еще далеко, я скупил в букинистах все, что было переведено с венгерского, и начал эти книги читать. Там была куча халтуры, но многое было сделано очень хорошо, потому что среди старших коллег было три-четыре по-настоящему выдающихся переводчика.
Кого ты имеешь в виду?
Олега Россиянова, Елену Малыхину, Татьяну Воронкину — их, к сожалению, уже нет в живых; Воронкина умерла совсем недавно, в декабре 2022-го, ей было за 90. Уже тогда вовсю переводил Юрий Гусев; эти четверо — по-настоящему большие мастера. А я смотрел, что они делали с Мором Йокаи, с Магдой Сабо и так далее.
У кого ты учился, кто был для тебя примером?
Учился у всех, но никому конкретно не подражал. Наверное, это и невозможно. Каждый из них яркая индивидуальность, у каждого свой характер, каждый много сделал в профессии. Никто из них изначально не был венгерским филологом: они оканчивали немецкую, испанскую, славянскую, русскую кафедру филфака МГУ, но венгерским владели безупречно. Что касается меня, то я всегда инстинктивно стремился к тому, чтобы от меня в переводе было как можно меньше, стремился стать своего рода прозрачным стеклом, а не стоять со своей индивидуальностью, мировоззрением и темпераментом между автором и читателем. Это, кстати, известный и довольно сложный спор в теории перевода — важны ли в работе переводчика его индивидуальность, его собственный стиль. В русской переводческой школе сложилось две точки зрения: профессор А.В. Федоров считал, что мощная индивидуальность переводчика — сама по себе гарантия объективности перевода, а если верить академику В.В. Виноградову, то речь идет о парадоксе: индивидуальность переводчика, его личная стилистика не приветствуются, но избавиться от них в конечном счете невозможно.
Когда я начинал, на первый план в Венгрии вышли новые писатели, не проходившие советскую цензуру. Это были Петер Надаш, Петер Эстерхази, Ласло Краснахоркаи, Дёрдь Шпиро. В советское время даже речи не могло быть о том, чтобы их переводить. Первая по-настоящему серьезная вещь, которую я перевел у авторов этого круга, вышла уже в перестройку, в 1990 году: это была небольшая повесть Надаша «Библия». Я перевел множество новелл, небольших вещей, пьес — например, пьесы Шпиро.
И эти переводы сразу увидели свет?
Из пьес Шпиро «Куриные головы» вышли в 1990 году, ее ставили и в театрах; «Возмутитель спокойствия» до сих пор не вышел, хотя это замечательная пьеса, но ее тема — жизнь польских актеров в Вильнюсе в царские времена — русской публике не так интересна. Когда я стал знакомиться с произведениями Эстерхази, поначалу я мало что понимал, но было понятно, что он делает вещи жутко интересные. Меня поразило, что такое в принципе возможно. И вообще у тех, кого я по-настоящему полюбил в венгерской литературе — у Краснахоркаи, Надаша, Эстерхази, — интереснее всего то, что они делают с языком. Этот языковой опыт, этот подход к литературе важен и для русской словесности, потому что в советское время, а отчасти и сегодня наша литература питалась в основном классической традицией. Из русской литературы в определенной мере выпал важнейший период — период модернизма, который в венгерской литературе как раз есть, причем представлен выдающимися авторами, например несколькими поколениями журнала «Ньюгат». В России модернизм закончился уже в 1920-е годы, и потом вернуться к нему оказалось возможным только в постмодернистскую эпоху. Но все-таки эти попытки продолжить были искусственными, потому что случился разрыв, эту нить уже трудно было подхватить. Среди современных русских писателей нет никого, кто мог бы предъявить по-настоящему весомое модернистское произведение. Такого, например, уровня, как «Книга воспоминаний» Петера Надаша, которую мне посчастливилось перевести.
Ты получил премию за этот перевод, верно?
Да, книга вышла в 2014 году, и на следующий год Гильдия «Мастера литературного перевода» — самая авторитетная в нашей профессии российская организация —присудила ей премию «Мастер» в номинации «Проза». После этого произошла интересная вещь: мне больше не нужно было убеждать издателей печатать венгерских авторов — издатели сами стали ко мне обращаться. До этого если ты хотел напечатать перевод с венгерского на русский, издателя всегда нужно было искать. После премии если я что-то предлагаю, это обычно принимают. В моей переводческой деятельности произошел перелом.
А как ты ездил в Венгрию? Какие для этого были возможности в советское время? Нужно было получать стипендии?
Это было не так просто, были разные формальности и бюрократические препятствия. В студенческие годы я мог бы поехать на год по обмену в Будапештский университет, но мне не дали разрешения, и это стало для меня большой трагедией. Чтобы выехать за границу на длительный срок, надо было пройти медкомиссию, а там было такое правило, что если у тебя близорукость, кажется, больше –8, то в длительную зарубежную командировку тебя не посылают. Врач в университетской поликлинике чуть не плакала, когда сообщила мне, что разрешение на длительную поездку выдать не сможет. Вместо меня поехал кто-то другой, а заведующий кафедрой сказал, что в таком случае я каждый год буду ездить в летний университет в Дебрецене — но это было всего на месяц. Позже этот медосмотр отменили. Когда я после университета работал в Москве, один раз, в конце 70-х годов, я почти год провел в Венгрии в качестве гостя венгерского Союза писателей. Помню, у меня была возможность присутствовать на обсуждении «Производственного романа» в декабре 1979 года, было очень интересно. Я познакомился со многими молодыми писателями, с некоторыми мы потом подружились. После падения коммунистического режима еще долго можно было ездить без виз, визовый режим ввели позже. Но и после этого венгерское посольство всегда относилось ко мне с пониманием, всегда старались выдать многократную годовую визу. Потом в 2008 году я переехал в Амстердам, и после этого путешествовать стало легче. Что будет дальше — не знаю, ничего хорошего не жду.
Когда ты в первый раз побывал в Доме переводчика в Балатонфюреде?
В 2002 году, и с тех пор, как это ни поразительно, каждый год провожу там месяц. Там случилось много всего хорошего, было много интересных встреч — между прочим, именно там я познакомился со своей женой, Мари Алфельди. У нее два родных языка, венгерский и голландский, и она часто переводит на голландский те же книги, что я на русский. Особенно это касается Краснахоркаи. Именно под ее влиянием я стал думать, что его книги, в общем, вполне переводимы и по-русски тоже будут «работать», почему нет. Я начал с «Сатанинского танго», потом перевел «Меланхолию сопротивления». Сейчас делаю «Возвращение барона Венкхейма», на очереди «Хершт 07769». Права на него уже куплены, но неизвестно, что будет с этими переводами, потому что российское издательство напоминает сейчас курицу с отрубленной головой: по двору еще бегает, но головы уже нет. Издательства, с которыми я работаю, пока функционируют, но нет никакой гарантии, что через год они по-прежнему будут работать; как нет и гарантии, что останутся хоть какие-то читатели. Ведь качественную венгерскую литературу всегда читали немногие. Теперь же — особенно это стало видно в последний год — настоящая культурная жизнь, свободный обмен мнениями, литературный процесс переместились в интернет, в социальные сети, где нет цензуры. Миллионы русских — и внутри страны, и за границей — день и ночь торчат в сети; туда переехала и приличная публицистика, и поэзия. Что касается переводной литературы, пока трудно сказать, какое место она займет в этом новом режиме коммуникации и в какой форме она там будет присутствовать. В любом случае, если, например, книжный блогер — скажем, Полина Парс, у которой четверть миллиона подписчиков, — увлекательно расскажет на своем YouTube-канале о книге Надаша или Краснахоркаи, которая вышла тиражом в две тысячи экземпляров, для меня это уже большое дело.
Что ты думаешь о войне с Украиной? Мне кажется, этот вопрос не обойти.
Для меня война стала страшным шоком, причем надолго — она до сих пор остается шоком, даже при том что я довольно критически настроен по отношению к российскому режиму. Я никогда не думал, что на территории бывшего Советского Союза возможна такая война. Более того, я не думал, что такую войну вообще можно себе представить в жизни современного человечества. Я, как и многие другие, считал, что напряженность с Западом искусственно обострялась ради того, чтобы за границей Россию больше уважали, а для внутреннего употребления всегда был образ врага. Сейчас уже ясно, что мы вступили в новую эпоху и что как раньше ничего уже не будет. Год назад российское общество столкнули в историческую пропасть, и вообще не факт, что оно на дне этой пропасти сохранится. Поскольку я не гражданин Венгрии, у меня нет права оценивать ни официальную точку зрения по поводу войны, ни оппозиционную. Мне следует судить о поведении собственной страны. Но все-таки замечу, что меня удивляют проявления ложного пацифизма, с которыми довольно часто можно столкнуться и там, и там, — в конце концов речь идет о нации, имеющей опыт 1956 года, о народе, у которого свежи еще горькие воспоминания о том, что мир не оказал ему действенной помощи в его борьбе за свободу. И есть еще закарпатские венгры — о них тоже неплохо было бы подумать. В середине февраля я видел на ATV репортаж — интервью по Skype с закарпатским венгром, который ушел на фронт добровольцем и сейчас сидит в окопах на востоке Украины; кстати, он там не один, там есть еще венгры. Очень симпатичный человек, показывал фотографии: молодая жена, двое маленьких детей. Он говорит, что сейчас главное — защитить свободу, а с законом о языке еще будет время разобраться. Я записал его имя: его зовут Виктор Трашки, он преподает математику в Ужгородском университете.
Правильно ли я понимаю, что у тебя отец украинец?
Да, оттуда, собственно, и фамилия. Середа — это украинская фамилия. Но поскольку я родился в России, мама была русская, я, естественно, считал себя русским. В России миллионы таких смешанных семей, это страна с непростой историей. Мой отец родился и вырос на хуторе недалеко от Сум, сбежал оттуда в годы Голодомора, а во время Второй мировой войны был эвакуирован на Урал вместе со сталинградским тракторным заводом, производившим военную продукцию.
Возвращаясь к литературе: есть ли у тебя какой-то переводческий метод, особая установка, своя ars poetica? Что бы ты сказал в качестве напутствия начинающему переводчику?
Сказал бы, что никто за тебя язык не выучит и образование не получит. У литературных произведений есть такая особенность, что они связаны с другими литературными произведениями. Плохо, когда переводчик не чувствует, какое место данное произведение занимает в ряду других произведений этого автора или каково место этого автора среди других писателей. Поэтому крайне важно разбираться в литературе, нужна начитанность. Что касается моей переводческой установки, я бы выделил две вещи. Во-первых, я перевожу не слова, не предложения и даже не произведение — я перевожу автора. Я, например, долго думал, что Краснахоркаи я заниматься не буду, потому что его все равно по-русски не сделать. Но глядя на жену, которая перевела «Сатанинское танго», «Меланхолию сопротивления» и сейчас делает уже пятую книгу Краснахоркаи, я подумал, что, может, все же стоит им заняться. И начал с того, что собрал все тексты Краснахоркаи, все, что о нем написано, интервью (из них, кстати, вышел отличный сборник), критику, монографии — и стал все это изучать. Мне нужно было понять, что он за человек и что за писатель. Хотелось выяснить, как он относится к миру. То есть к деталям — к тому, что сказано в данном конкретном предложении, — можно прийти только из максимально широкого контекста.
И ты проделывал все это со всеми авторами?
С серьезными писателями можно работать только так. Об Эстерхази я тоже бездну всего прочитал — даже больше, чем о Краснахоркаи, потому что его книги, можно сказать, образуют единый большой текст, питаются друг от друга; читателю это знать необязательно, а переводчику необходимо. В ответ на вопрос об Эстерхази я как-то сказал, что пятнадцать лет учился его читать и еще пятнадцать лет — его переводить. В 1992 году вышла моя первая публикация, связанная с Эстерхази, а в 2008-м — его важнейшие книги: Harmonia caelestis и «Исправленное издание». Когда речь идет о писателях, которым удалось создать в своих текстах особый мир, переводчик должен изучить этот мир, это неизбежно. Важно не то, о чем этот писатель нам рассказывает, потому что то, о чем нам рассказывают, имеет значение в жанровой, прикладной литературе. Книги, которые о чем-то нам рассказывают, часто выходят миллионными тиражами. А через несколько лет даже имени автора никто уже не помнит. Мне важно, чтобы русский читатель, прочитав роман Краснахоркаи, который я перевел 33 года спустя после его выхода в свет, сказал: вот это я и называю настоящей литературой. Такие читатели есть, для них я и стараюсь работать. Я не считаю себя «профи» — переводчиком, который получает заказ и просто выполняет свою работу, хотя и такое бывает. У меня все-таки есть представление о том, какой автор может быть интересен русской публике из-за того, что в русской литературе ничего подобного нет и не мешало бы ознакомиться. Писатели ведь тоже читают, и порой мы становимся свидетелями очень интересных влияний. Например, в Таллинне живет русскоязычный прозаик Андрей Иванов — Краснахоркаи стал для него образцом современной прозы. Или есть Дмитрий Бавильский, выдающийся романист и критик, на которого большое влияние оказала «Книга воспоминаний» Петера Надаша. Он называл ее блестящей, неоднократно о ней писал и заявлял даже, что современная венгерская литература ему интереснее, чем русская. Это значит гораздо больше, чем тиражи, скольких бы тысяч они ни достигали. Кстати, в советское время самый большой тираж венгерской книги составил не меньше трех миллионов — это был роман Андраша Беркеши «Перстень с печаткой».
Ну, это совсем другая история.
Да, было и такое. Он вышел в так называемой макулатурной серии. В советское время каких-то книг было не достать, поэтому самые востребованные придумали продавать только тем, у кого был талон, подтверждавший, что человек сдал 20 килограммов макулатуры. Роман Беркеши был как раз в этой серии, причем его издали большим тиражом, чем «Мастера и Маргариту». Возвращаясь к переводческим установкам, вторая важная вещь — уловить и передать музыку текста. Потому что с моей точки зрения львиную долю эстетического воздействия обеспечивает именно музыкальная структура произведения. Недостаточно просто перевести венгерский текст на русский — нужно передать и его музыку. Для себя я сформулировал это так: переводчик должен читать текст не только глазами, но прежде всего ушами. Ницше отмечает где-то, что в языке прежде всего воспринимаются не слова сами по себе, а их тембр, вес, темп, в котором они произносятся, то есть прорывающаяся из-под слов музыка, стоящая за музыкой страсть и личность, которая за этой страстью угадывается, — иными словами, всё то, что невозможно описать семантически. То есть речь идет о звучании, об интонационном рисунке; текст дышит в определенном ритме, и читатель инстинктивно этому ритму следует. Особенно важно следить за ритмом у Надаша или Краснахоркаи c их громадными предложениями, равными по объему абзацам, если не главам: нужно сделать так, чтобы читатель мог без устали двигаться в потоке текста, жадно перелистывая страницы. Иногда это удается.
Столкнувшись с текстом, ты сразу улавливаешь эту музыку?
Рано или поздно доходишь до того, что это начинает получаться само собой. Но не сразу: нужно вработаться, войти в текст. А потом перечитывать, исправлять. Задним числом видно места, где сбивают с толку уцелевшие следы оригинала. То, что текст венгерский, следует передавать как-то иначе.
Как?
Ну во всяком случае не за счет сохранения грамматической структуры оригинала или каких-то ее элементов. Музыкальная сторона намного важнее. И еще одна вещь: надо стараться, чтобы ни в коем случае не создавалось впечатление, что текст русский. Нельзя использовать в переводе фразеологические единицы, отсылающие к каким-то русским реалиям.
Можешь привести пример?
Не хотелось бы сейчас приводить конкретные русские примеры, но речь о том, что любой язык, в том числе русский, полон каких-то крылатых выражений, почерпнутых из национальной классики, из кино, из песен. Например, крылатой стала едва ли не каждая фраза из знаменитой комедии Грибоедова «Горе от ума». С этим нужно быть осторожным. Отдельная головная боль — перевод венгерской фразеологии. Сначала такие выражения надо распознать, потом искать решение. Иногда — крайне редко — их нельзя не перевести, настолько они прекрасны. Например, в каком-то переводе из Кальмана Миксата я нашел такую фразу: «Растворился, как серый осел в тумане». Совершенно замечательный дословный перевод с венгерского. Но, скажем, выражение «fenn az ernyő, nincsen kas» ни в коем случае нельзя переводить буквально, нужно искать решение. То же самое и с игрой слов. У Эстерхази, например, этого очень много. Иногда приходится часами ломать голову, пока не придумается что-то приемлемое.
А как ты справлялся с многочисленными культурными аллюзиями у Эстерхази? Какие-то вещи, наверное, в принципе непереводимы?
Кое-что действительно непереводимо. Насколько я помню, у Петера была такая позиция: если по-русски это не работает — выброси, не мучайся. Он всегда спрашивал, будет ли это «работать по-русски». В конце концов, пропуск, умолчание, эллипс — тоже прием художественного перевода.
Насколько тесно ты общаешься с авторами, которых переводишь?
Я стараюсь как можно больше проблем разрешить самостоятельно. Иногда спрашиваю совета у друзей, у жены. Но бывает, что спрашиваю и автора. С Эстерхази мы много переписывались. Он обычно сразу понимал, в чем у меня загвоздка, и я моментально получал в ответ короткий, в телеграфном стиле емейл. Иногда он добавлял: «Удивляюсь, что с таким знанием языка ты этого не понял!» Или он писал, что там-то и там-то у него цитаты и сообщал, кого и какой текст он цитирует, но иногда я получал только предупреждение: «Слава, это цитата. Откуда-то! Не удивляйся, что она выбивается из текста!» И тут я обнаруживал, что никакой почвы под ногами у меня нет. Потому что источник этой цитаты он в свое время не записал. К Надашу я обращался с вопросами крайне редко, хотя в «Книге воспоминаний» много мест, которые просто так не поймешь — надо было уйму всего прочитать. Один раз я написал ему с вопросом по поводу «Собственной смерти», и через несколько дней он прислал мне в ответ целое эссе — в смысле что его ответом на мой вопрос стало эссе, пусть и небольшое. Я пришел в ужас: каждый раз, когда я задавал ему вопрос, он садился и писал небольшое эссе. Вопрос был о выражении «másikom» («мой другой») — что это значит в его контексте. Тогда я понял, что к Надашу не надо обращаться с вопросами — лучше самому попытаться понять, о чем идет речь. А он пусть пишет романы, а не многостраничные письма с ответами на мои вопросы. Кстати, у него есть очень красивый текст о Хильдегард Гроше, немецкой переводчице «Книги воспоминаний»: в эссе «Временно окончательный вариант» он пишет, как они месяцами совместно работали над переводом романа. Очень интересный текст, я почерпнул оттуда много полезного. Например, что не детали складываются в целое, а наоборот — целое определяет детали. То есть для понимания деталей нужно исходить из целого. Иногда стоит читать и такое.
По-твоему, переводчику важно иметь представление о теории перевода?
Да, это тоже очень важно. Хотя должен сказать, что в самом переводе это никак не помогает. Разве что это может помочь, когда надо принять какие-то решения— например, можно сделать так или лучше так не делать. Помогает определить границы переводческой свободы. Собственно, из поиска этой границы и тысячи мелких решений и состоит ежедневная работа переводчика.
Но для этого, как ты уже сказал, когда говорил о своих профессиональных установках, действительно требуется образованность, начитанность, способность докопаться до сути — само собой это не приходит.
Очень сильно помогает интернет, но когда я начинал, нужно было читать все подряд, иной раз даже какое-то барахло. Лишних знаний не бывает: рано или поздно всё так или иначе окажется полезным. В любом случае, сегодня личную образованность отчасти может заменить интернет. Даже когда речь идет о каком-то конкретном слове: сочетается ли оно с другим — в интернете можно справиться по самым разным лексическим вопросам.
Есть ли книги, которые ты особенно любишь или, наоборот, которые тебе не так дороги? Если говорить о личном отношении, какие произведения ты бы упомянул?
Есть книги, которые по меркам мировой литературы, может, и не столь значительны, но при этом очень важны по каким-то другим причинам. Например, я перевел сборник публицистики Адама Надашди «Толстокожая мимоза». Подзаголовок книги — «о геях и гейскости» — русский издатель убрал, потому что с таким подзаголовком не нашлось бы книжного магазина, который взялся бы ее распространять. Но книгу все же издали. Я считал важным дать российскому обществу представление о сообществе, представителей которого в России преследуют. Или еще из недавнего: я перевел две книги на русские темы. Одна —«Дьяволина» Дёрдя Шпиро, фиктивные мемуары, через которые автор дает свое понимание фигуры Горького. Мне это было интересно, потому что книга затрагивает все те важные вопросы, которые обычно рассматривают в литературе о Горьком, но здесь они представлены немного иначе, в силу чего возникает довольно-таки необычный образ Горького. Другая книга — «Шахматы на острове» Иштвана Ороса. В ней тоже фигурирует Горький, действие происходит на острове Капри в 1908 году. На вилле, которую снимал там Горький, Ленин и Богданов играют в шахматы — это и образует рамку повествования. В борьбе, которая шла внутри большевистской партии, они были противниками; в шахматной партии Ленин проигрывает. Иштван Орос — выдающийся график и художник, но одновременно писатель и поэт, кроме того, он серьезно интересуется историей. По сути, он пишет историю большевистской партии, книга местами невероятно остроумная, в ней прорва культурного материала. Мне кажется совершенно естественным, что венгерский автор пишет о русской истории, потому что рассказанное им — часть мировой истории. История большевистской партии, фигуры Сталина и Ленина долгое время были предметом тотальной фальсификации. Важнейшие открытия делались зарубежными историками. Я с большим удовольствием переводил эти книги. В обеих я, конечно, обнаружил кое-какие ошибки; некоторые места пришлось немного переписать. Но суть не в этом. Суть в том, что благодаря этим книгам мы можем иначе взглянуть на хорошо известные нам исторические события. Что же до того, какие из переведенных мною книг я люблю больше, а какие меньше, то это зависит от того, как их приняли, от мнения читателей. Сначала нужно заставить читателя полюбить книгу; если это удается, тогда и я ощущаю это на себе. Переводом, который только что завершен, переводчик чаще всего недоволен.
Что ты думаешь о разнице между переводом с иностранного языка на родной и с родного на иностранный?
Если речь идет о художественном переводе, то лучше переводить на родной язык. В обратном направлении это не получится, потому что язык — это не знание лексики, а живая система, в которой нужно родиться. Есть исключения — это люди с двумя родными языками. Например, моя жена переводит на нидерландский, потому что она училась в голландской школе и, соответственно, социализировалась в этой культуре. Но во взрослом возрасте овладеть языком на таком уровне уже невозможно. Можно переводить на иностранный язык какие-то статьи, но делать художественный перевод смысла не имеет.
Можно ли научить переводу? Если да, то как?
Научить можно и учить этому нужно. Но не от этого зависит, выйдет из человека переводчик или нет. Это довольно загадочная вещь: я видел случаи, когда человек начинал очень слабо, но со временем овладел профессией и стал работать превосходно. Был и такой случай, когда переводчик прекрасно владел и русским, и венгерским, но сам понял, что художественный перевод ему не дается и что заниматься этим не стоит. Но без самостоятельной учебы ничего не получится, не говоря уже о внутренней целеустремленности и желании развиваться.
В чем разница между хорошим и плохим переводом?
Наверное, в том же, в чем разница между живой и мертвой кошкой. У мертвой на вид всё то же, что и у живой: хвост, усы, лапы. Это если в процессе переводчик ничего не отрезал, что иногда тоже случается.
Неужели так просто?
Да, просто. Хотя надо добавить, что тайну жизни пока никто не разгадал.
Над чем ты сейчас работаешь?
Я уже сказал, что перспективы туманные, но нужно закончить роман Краснахоркаи «Возвращение барона Венкхейма». Потом, наверное, стоило бы перевести «Войну и войну», как и последнюю вышедшую у него книгу «Herscht 07769» — это тоже может оказаться интересным. Кроме того, сейчас идет работа над изданием эссе Петера Надаша о литературе и искусстве, живописи, фотографии; книга будет называться Goldene Adele. Мы переводим ее вчетвером с коллегами, сейчас я как раз редактирую переводы — по принципу «чем больше глаз, тем больше видно». Такая книга сейчас в работе; наверное, скоро выйдет и новый перевод «Пятой печати» Ференца Шанты, я его сдал еще летом. Вот чем я занят. Планы есть, но гарантий нет никаких. Я тоже чувствую себя как курица с отрубленной головой: бегаю по двору, делаю свое дело, только неизвестно, будет ли какой-то осязаемый результат.
Помимо Эстерхази, Надаша и Краснахоркаи, какие авторы (может быть, принадлежащие к более молодому поколению) вызывают у тебя интерес, кого ты готов был бы перевести, если бы это от тебя зависело?
После большого поворота 1970–80-х годов в венгерской литературе появилось много талантов. Я бы перечислил — без претензий на полноту — тех, на кого я обратил внимание: от Ласло Дарваши до Дёрдя Драгомана, от Кристины Тот до Габора Золтана, Арпада Куна и дебютантки Панни Пушкаш: очень богатый, пестрый ансамбль, объединенный только тем, что под литературой эти писатели понимают качественную литературу; кстати, именно в этом сильны современные венгры — а не в развлекательной, жанровой литературе или детективах. Я бы и сам с удовольствием взялся за этих писателей, но не уверен, что буду этим заниматься. С одной стороны, у меня много нереализованных планов; с другой — пусть приходят молодые, таков естественный порядок. Лучше, когда начинающие переводчики открывают в иностранной литературе своих современников. В какой-то мере я тоже этому способствую, выступая консультантом для студентов-переводчиков в Институте им. Балашши. Но говорить об этих вещах можно, только если заставить себя полностью отвлечься от того, что сейчас творится, от тотального разрушения, которому подвергается в том числе и русская культура. Поэтому говорить о какой-то конкретике сейчас, в начале 2023 года, особой возможности нет; говорить можно разве что о доверии — здесь я сошлюсь на речь Петера Надаша, с которой он выступил на Книжной неделе в прошлом году; неизвестно, к чему это доверие, но терять его не стоит.
Февраль 2023 года
Перевод с венгерского Ольги Серебряной