С Татьяной Викторовной Максимовой, живущей в Париже вдовой прозаика Владимира Емельяновича Максимова (1930–1995), мы встретились в связи с ее работой по разбору архива мужа, включающего не только документы его творческой биографии, но и редакционные материалы журнала «Континент», основателем и главным редактором которого он был в 1974–1992 годах. Воспоминания, связанные с семейными материалами, и стали предметом нашего разговора.
Глеб Морев
Расскажите, пожалуйста, как вы познакомились с Владимиром Емельяновичем Максимовым?
После школы я поступила на вечернее отделение исторического факультета МГУ. Первый год учебы у меня была липовая справка о работе, а потом надо было пойти работать. А я всегда хотела быть библиотекарем, вообще-то, не пошла в библиотечный только потому, что этот институт был не в самой Москве, пошла на истфак. И мне удалось поступить в библиотеку Союза писателей. А так как мой отец [Виктор Васильевич Полторацкий] тоже был членом Союза писателей, соответственно, я с детства знала многих писателей. Мы жили в ведомственных домах, на дачах, бывали в домах творчества. В библиотеке ЦДЛ — Центрального дома литераторов — я проработала восемь лет, это совершенно прекрасные годы моей жизни, и, соответственно, я знала по ЦДЛ всех московских писателей. Особенно мне нравилось, когда я могла помочь нашим читателям с подбором литературы по какой-нибудь исторической теме, Окуджаве по декабристам, Трифонову по времени Гражданской войны, Искандеру что-то для его романа «Сандро из Чегема». Сколько вокруг было интересного. Очень любила я, когда в библиотеку приходили Борис Слуцкий, Юрий Домбровский, один, а позже и с женой Кларой. Вечерами в Большом зале Дома литераторов смотрели фильмы. «Андрей Рублев», «Восемь с половиной», «Пепел и алмаз» и много еще из малодоступного простому зрителю. Концерты, там я впервые услышала Рихтера, была на одном из первых концертов, где Галина Вишневская и Ростропович исполнили цикл Шостаковича на стихи Саши Черного, и в зале был сам Шостакович (по крайней мере так я запомнила)! А сколько литературных вечеров осталось у меня в памяти…
В обеденный перерыв или после работы, когда не было вечерних занятий в университете, я спускалась в «Пёстрый», с расписанными художниками юмористическими рисунками стенами, зал, где пили мы, библиотечные девушки, кофе, а кто-то и более горячительные напитки (в отличии от «Дубового» — ресторанного зала — где моя зарплата не позволяла мне часто появляться. А в «Пестром» зале всегда был кто-то из знакомых, кто с удовольствием подсаживался поболтать за наш столик. Это и Юрий Левитанский, и Давид Самойлов, и Вася Аксенов, и Толя Гладилин, ребята из «Юности» — Женя Сидоров, Юра Ряшенцев, да и не перечислишь всех. Веселое было время.
Хотя помню, как после проработки в Каминной комнате и исключения из Союза писателей в «Пёстрый» зал стремительно вошел Александр Галич, подошел к столу, где сидел Домбровский. И как в той же Каминной грозились исключить из партии Булата Окуджаву за то, что его произведения были изданы на Западе. И в обоих случаях под дверями, где происходила экзекуция, стояла Елена Боннэр, их верный друг Люся, и еще близкие люди.
Ну я отвлеклась. Так вот, Максимова я узнала не в библиотеке. Дело в том, что незадолго до моего поступления на работу, Максимов потерял библиотечную книгу, а это было не что-нибудь, а академическое издание переписки Ивана Грозного с князем Курбским. И мы, библиотекарши, посматривали в его сторону без одобрения. Впоследствии, в годы нашей совместной жизни, как же я страдала от его привычки «прочти — и передай товарищу!» И чем больше ему нравилась книга, тем скорее она исчезала из нашего дома. Одной из его любимых на всю жизнь стала книга Томаса Вулфа «Взгляни на дом свой, ангел». Так вот ее за наш короткий московский период совместной жизни, я возмещала, то есть покупала, дважды на книжную полку в его однокомнатной квартире на Бескудниковском бульваре.
С Максимовым я оказывалась время от времени за одним столиком «Пёстрого» зала. И мне всегда было интересно его слушать. Как-то он предложил проводить меня до метро. И я не отказалась. Собственно, о нашей встрече Максимов сам написал во втором томе своего автобиографического романа «Прощание из ниоткуда».
А кто входил тогда в близкий круг Владимира Емельяновича? Ведь в 60-е годы Максимов принадлежал не к либеральному лагерю. Будучи членом редколлегии «Октября», он скорее относился к лагерю противников «Нового мира».
Итак, речь идет о конце 1972-го – начале 1973 годов. В конце 1971-го роман Максимова «Семь дней творения» вышел в Западной Германии в издательстве «Посев», а вскоре там же вышел и второй его роман «Карантин». Причем, с рукописью первого романа он стал обходить редакции московских журналов, все читали, нравилось, а вот напечатать отказывались. Я помню его рассказ, как Твардовский в своем кабинете сказал ему: «О каких людях вы пишете? Разве с такими людьми мы бы взяли Берлин?!». Вообще, среди коллег у Максимова была «по гамбургскому счету» серьезная литературная репутация. Но о публикациях и речи быть не могло. Как попадали рукописи романов за границу? Они уже широко ходили в самиздате. Впоследствии Володя Буковский рассказал нам, что он переправил экземпляр «Семи дней» на Запад. А вот как было со вторым большим романом «Карантин», уж не знаю, носил ли он его по редакциям. Видимо, обстановка вокруг него была уже неспокойна: сужу по рассказу его друга писателя Юлия Крелина, о том, что когда Максимов закончил работу над романом, в Доме творчества в Дубултах, он попросил Крелина отвезти рукопись в Москву. Чего он боялся? Возможного обыска?
Перед тем как ответить на ваш вопрос о близком круге Максимова в то время, мне бы хотелось немного рассказать о его молодых годах. Максимов закончил всего пять классов московской средней школы в Сокольниках. Голодное военное детство, жадное чтение — Джек Лондон, Максим Горький с его повестями о детстве и юности. И потянуло его в дальние края. Бежал из дома, пробираясь на юг, время от времени беспризорника вылавливали и отправляли в детприемники. Там он долго не оставался, и всегда бежал. При этих побегах обзаводился какими-то документами.
Вот так московский мальчик Лева Самсонов стал Владимиром Максимовым. Опять же отсылаю вас к его «Прощанию из ниоткуда», где он пишет и об отце, рабочем — убежденном троцкисте, все 30-е проведшем в лагерях, о семье и о своем любимом доме «посреди неба». Много помотало его по свету. А занятия? Тут и школа трактористов, и строительство дороги в тундре. За все брался. Но всегда одна мечта — стать писателем! Наконец, в 1956 году в Ставрополе выходит книжечка его стихов «Поколение на часах». Счастливый автор возвращается в Москву. И тут продолжаются его «университеты». Он ходит по редакциям литературных журналов, по издательствам. Со своим литературным и просто учителем по жизни, Юрием Домбровским, Максимов встретился еще в своих странствиях по Северу, что-то показал ему из своих писаний, и тот растолковал ему, что такое литература, о чем и о ком надо писать: посмотри вокруг себя — «литература — это там, где боль». С Булатом Окуджавой судьба свела его в Калуге, где тот учительствовал в школе. Вот эти два человека глубоко повлияли на литературную судьбу Максимова.
Московские редакции начала 60-х годов. Максимов жадно впитывал в себя разговоры своих новых друзей. Наталья Горбаневская вспоминает, что познакомилась с ним в редакции «Литературной газеты» в 1962-м. Там работали тогда Галя Корнилова, Валентин Непомнящий, Булат Окуджава, к тому времени уже вернувшийся в Москву. Постоянно приходили критики Станислав Рассадин, Бен Сарнов. Тут же он встречал и Владимира Войновича и Георгия Владимова, Наума Коржавина, Зою Крахмальникову, Феликса Светова. Эти люди многое ему дали. Ну и постоянное жадное чтение, тут и Дос Пассос, и Селин, и не знаю, кого еще назвать. Брался и за литературную поденщину, ездил от редакций в командировки. Искал работу и на киностудиях. «Починял» чужие сценарии на «Грузия-фильм», по свидетельству друга, писателя Юлиу Эдлиса. Из воспоминаний редактора «Ленфильма» Г. Путиловой я узнала, что в 1960-1961 годах писатель Борис Вахтин, привел к ней молодого автора с рукописью «Шаг к горизонту», и сам Иосиф Хейфец загорелся ставить фильм.
В 1961 году выходит сборник «Тарусские страницы» и там первое значительное сочинение — повесть «Мы обживаем землю». О времени появления этого сборника и о том, что потом последовало в жизни его авторов, рассказывает Окуджава в своих воспоминаниях о Максимове «Несколько сцен из провинциальной жизни».
В 1963-м Максимова принимают в члены Союза писателей. К этому времени у него публикация повести в «Тарусских страницах» и повести «Жив человек» в журнале «Октябрь» в 1962-м. Думаю, что как нормальный амбициозный автор Максимов начал обходить редакции журналов, начиная с «Нового мира». И далее по списку. Сочувствовали повсюду. Напечатали в «Октябре».
К вопросу о советских прогрессистах и ретроградах перескажу рассказ Гали Корниловой. В те годы, начало 60-х, в газете «Литература и жизнь», газете по тем понятиям реакционной, и созданной для противостояния «Литературной газете» (а по-моему, просто не талантливой по подбору авторов и сотрудников), была напечатана подборка стихов Ахматовой. И вот молодая Галя пришла к Анне Андреевне и спросила, как же та могла там напечататься? И А.А. ответила: «Галя, я старый человек и у меня нет времени разбираться в микроскопической разнице между вашими прогрессивными и реакционными изданиями». Короче, везде заворачивали его прозу, а [главный редактор «Октября» Всеволод] Кочетов сказал ему: «Знаешь, а я тебя напечатаю». И в 1967 году в «Октябре» напечатана повесть «Стань за черту». Кстати, позиция Максимова оставалась до конца неизменной — я отвечаю за свой текст! Да, Максимов стал членом редколлегии этого журнала и оставался в ней аж шесть месяцев или восемь! А после пражских событий 1968-го ушел оттуда. На что Кочетов заметил: «Как волка не корми, всё в лес смотрит». Исключили Максимова из Союза писателей летом 1973-го. За плечами почти пятнадцать лет литературного труда. И нету ни одного текста о Максимове, где бы ему ни припоминали эти полгода «Октября». Так вот, автор отвечает за свой текст. Ну что мы будем о литературных лагерях?
Что я могу сказать о близком круге В.Е. ко времени, как мы стали жить вместе? Замечу, что я продолжала работать до конца сентября [1973 года]. Уходить с работы мне совершенно не хотелось. Зачем? Работу люблю, со всеми прекрасные отношения. Но муж настоял и когда я подала заявление, то поняла каким же это было для всех облегчением — для нашей директрисы, профсоюзов и проч. Всё-таки не выгнали, не дошли до этого — сама ушла. Я еще думала походить в читальный зал, как говорится, пополнить культурный багаж. Быстро поняла, что их смущает мое присутствие. Хотя с девочками из библиотеки сохранились навсегда теплые отношения и как же мы были рады встретиться вновь в нашу первую поездку в Москву из Парижа в 1990-м. А библиотечные полки снятся мне до сих пор, хотя сейчас и пореже.
Так вот. Жили мы на отшибе — до Бескудникова добираться и добираться. Поэтому муж много времени проводил в хождениях по друзьям. Постепенно знакомил меня с ними. В первую очередь с Александром Аркадьевичем Галичем. Мы часто бывали у него дома у метро «Аэропорт». Исключенный из Союза писателей, Галич и особенно его жена, Ангелина Николаевна, по-домашнему и для друзей Нюша, жили тогда тревожной жизнью: ну а как жить-то дальше? Нюша, только что жена успешного драматурга, киносценариста, дома творчества и загранпоездки и всё такое. При этом всегдашная тревога о здоровье мужа. И вот какое-то новое состояние. Перестает звонить телефон, многолетние друзья отворачиваются. А для Максимова тогда стало просто потребностью забежать к ним хоть на несколько минут.
У Галичей, возможно, я впервые встретилась с Андреем Дмитриевичем Сахаровым и Люсей Боннэр. Потом я бывала с мужем и у них дома. Все вместе мы встречались у моей крестной Зои Крахмальниковой и Феликса Светова. Я еще подружилась с их дочкой Зоечкой, еще школьницей, вместе мы ходили в Театр на Таганке. А туда мы могли ходить на все спектакли! Муж в то время работал по заказу Юрия Петровича Любимова над сценическим монтажом для спектакля по «Бесам» Достоевского. И у Любимовых мы бывали в доме и Людмила Васильевна Целиковская, его жена, с большой симпатией относилась к Максимову, она читала его книги и с вниманием слушала его. И на меня перешла эта симпатия. У них как-то помню пел Володя Высоцкий. Я дважды слушала, как пел Высоцкий в присутствии своего режиссера, и мне казалось, что он как-то особенно старался.
В то напряженное время перед исключением из Союза и после этого исключения особо внимателен и сердечен к мужу был Вася Аксенов. С ним и Майей [Кармен] мы встречали праздник Рождества 1973-го в храме на Преображенке у отца Димитрия [Дудко]. Летом того же года Аксенов позвал нас приехать на Куршскую косу, где отдыхал сам. Действительно, там в его обществе и с нашими новыми знакомыми — композитором Николаем Каретниковым и его женой Олей — мы как-то перевели дух, расслабились.
В сентябре 1973-го мы расписались в загсе Тимирязевского района и через неделю венчались в храме отца Димитрия на Преображенке. А потом я заболела, лежала в больнице, потом дома надо было отлежаться. Помню, как муж мучился, ходя в магазин за продуктами. И вот встречать Новый год приезжают к нам Вася с Майей. На Бескудниковском и стола обеденного не было, так и сидели за круглым журнальным столиком.
Близкий круг… Ну как тут назвать всех. Ну вот еще не могу не вспомнить, как приходили к нам Лариса Богораз, глубоко беременная, с мужем Анатолием Марченко. Я, выросшая в писательской среде, сразу же оценила его и выделила. Без рисовки и позы. Такой он был настоящий человек. Уж и не знаю, как бы точнее выразиться. И как же мы были горды, когда Лариса и Анатолий позвали мужа в крестные своего сына Павла. О нашей поездке в Тарусу на крестины особый рассказ. Впрочем, в трехтомнике Марченко он сам описал это событие.
В какой момент Максимовым — или вами вместе — было принято решение о том, что нужно покинуть Советский Союз?
Незадолго перед тем, как я вошла в дом моего будущего мужа, он проводил свою сестру Катю с мужем, тоже математиком, как и она, Юрой Брейтбартом и двумя их детьми. Они уехали в Израиль. Вместе с ним уехала и его тётка, Марья Михайловна, женщина, воспитавшая Катю после смерти матери, обслуживавшая всю Катину семью и своего племянника, пока он жил с ними в Сокольниках и не получил однокомнатную квартирку на Бескудниковском от Союза писателей. Особенно тосковал Максимов по своему маленькому племяннику Лёше.
Время тревожное, романы напечатаны за границей, надо ждать санкций со стороны Союза писателей. Не знаю, уместно ли здесь сказать о том, что система творческих домов для советской интеллигенции — дома писателей, художников, кинематографистов и композиторов — это была не просто поощрительная такая организация — «играйтесь же дети, резвитесь на воле» — тут тебе кроме секций по профессиональной специализации (поэты, драматурги и проч.), рестораны, действа по чествованию юбиляров, показы фильмов, всего и не перечислю. Но это еще и очень удобное место для наблюдения за своими питомцами. Первый секретарь Союза писателей Виктор Николаевич Ильин, бывший комиссар НКВД, а чекистов бывших, как мы знаем, не бывает, они всегда в строю. Нормально, что КГБ наблюдал за подопечными очень плотно. Я уж не говорю о отрядах стукачей. Куда от них денешься.
В ноябре 1972-го в «Литературной газете» напечатаны были два покаянных письма. В них авторы напечатанных на Западе без их ведома произведений, Анатолий Гладилин и Булат Окуджава, призваны были заклеймить горе-издателей и заявить, что они не позволят очернить их честные, советских писателей имена. Механика понятна: ГБ нажимает на Союз писателей, вызов провинившегося на собрание секции и требование дать отпор кому надо. Справедливости ради надо сказать, что письмо Окуджавы трудно было назвать «покаянным». Уж очень затейливо оно было составлено. Дело в том, что Окуджава обратился за помощью к своему другу Максимову с просьбой помочь с написанием текста. Максимов и написал. Этот текст и принес Булат Шалвович в редакцию, там поморщились: ну разве так каются?! Тот разводит руками. Ну, ладно, подпись под письмом есть, и напечатали. Главное, отметиться. Простите за такое длинное отступление.
Так вот, Максимов и не думал оправдываться и каяться. Зная о готовящемся, по требованию того же КГБ, обсуждении на бюро секции прозаиков своего романа «Семь дней творения», соответственно с последующим исключением из Союза писателей, Максимов еще в мае 1973-го пишет свое письмо «Секретариату Московской писательской организации СП РСФСР».
В июле Максимова исключают из Союза писателей. А что означает такое исключение? Тебя лишают возможности заработка, ты попадаешь в категорию тунеядцев. За тобой зорко следят. В сентябре мужа вызвали в районное отделение милиции. Помню, что вместо него ходила я. Перед домом намеренно на виду стояла гебешная машина… Любая провокация на улице и где ты? В психбольнице или того круче? Муж все явственнее ощущал опасность. Ведь весь год Максимов не сидит тихонько в своем углу, он сам или совместно с Сахаровым и Галичем пишет открытые письма, его тексты и имя звучат в эфире западных радиостанций, он дает интервью иностранной прессе.
Летом 1973-го Галича, Копелева и Максимова принимает в свою организацию французское отделение Международного ПЕН-клуба. Такая акция от западных коллег была всё-таки какой-то защитой, гарантией того, что в один прекрасный день ты не пропадешь неведомо куда — ты на виду.
И всё-таки.
В своих «Воспоминаниях» Сахаров пишет, как в первую его встречу с Максимовым в 1971-м, В.Е. грустно говорил (это время отказов напечатать его первый большой роман), что нельзя оставаться в этой стране.
Но о том, что Максимов совсем не хотел уезжать, есть честное свидетельство его самого в «Прощании из ниоткуда». Еще до исключения из Союза писателей, в какой-то момент герой романа, а роман, напоминаю, автобиографический, думает, что «райские кущи в чужой стороне не по его сирой малости», что, когда за сорок, жизнь уже не переиначишь и что «лучше уж от водки умереть, чем от скуки». Он готов пойти на попятный и предложить писательскому начальству «полюбовный выход из создавшейся ситуации: он прекращает зарубежные публикации, а они оставляют его в покое, то есть дают возможность заниматься литературной поденщиной, которая могла бы ему обеспечить прожиточный минимум». И идет к Ильину (даже фамилия не изменена) и тот в ответ на его доводы говорит: «С советской властью переговоры не возможны: на колени, а потом она посмотрит, что с тобой делать». Вот и такие сомнения были… Ну ладно, это было еще до того, как я пришла в дом на Бескудниковском. При мне он уже сидел за пишущей машинкой за первой книгой «Прощания из ниоткуда» — какая уж тут литературная поденщина?
А потом уж была для него ситуация: выбирай пока не поздно — очень легко загреметь в Сибирь, или на Запад. Об этой альтернативе Максимов говорил во многих своих интервью и героем себя отнюдь не считал. Не в наручниках покидал он Москву и не спецрейсом Аэрофлота.
Как возник Париж как направление и, так сказать, точка приземления в Европе?
Максимов попросил своих западных издателей и французский ПЕН-клуб прислать нам приглашение. Прислали. Раньше всех и правильно оформленным приглашением, с точным указанием имен-отчеств и дат, оказалось от французского ПЕН-клуба.
Так и возник Париж.
Ну а я что? — назвался груздем, полезай в кузов.
А о муже и говорить нечего, как горько ему было.
Подали мы заявление в ОВИР. Пришла я за ответом, надо мной там смеются: «В Париж! На год! Увы, гражданка, выпускаем только и исключительно к родственникам».
Тут муж и позвонил Любимову, Юрию Петровичу.
А у Юрия Петровича, как вы понимаете, были очень большие и давние связи. И где-то, видимо, с кем-то он поговорил: «Ну что бы вам не дать человеку уехать?» Как нам рассказал позже сам Любимов, история была такова. Гебист, с которым беседовал Любимов, в нужном месте выступил и сказал приблизительно следующее: «Видите ли, Максимов нам доставляет много неприятностей. Эти открытые письма и все такое — головная боль для нас. У человека только что вышли книги на Западе, там его ждут деньги. А он человек пьющий, сопьется там, и все дела». И вот через две недели, наверное, после отказа звонят из ОВИРА и так ласково приглашают прийти.
А накануне [12 февраля 1974 года] мы узнаем, что арестован Солженицын. Тревожно, чего ждать дальше? Муж в полной растерянности. Что делать? Из ОВИРА вышел с разрешением на поездку, позвонил Сахарову, и тот говорит: «Володя, не волнуйтесь. Солженицын уже у Белля в Германии».
То есть Максимов не ожидал этого положительного ответа?
Ну, кто их знает. Это было очень тревожное время.
Каковы были обстоятельства вашего отъезда? Насколько я понимаю, вы уже 1 марта приземлились в Париже.
Совершенно верно.
Владимир Максимов и Булат Окуджава, Москва, февраль 1974
То есть буквально за полмесяца вы собрались и уехали?
Дали нам на сборы две недели. Съездила я к маме проститься, отец после моего замужества просто отказался меня видеть, с друзьями повидалась. Муж обошел всех друзей-знакомых. И были у нас шумные многолюдные проводы.
Всех и не назову, кто у нас был. Известна фотография: на нашем потертом диванчике сидят Юлий Даниэль, Максимов и Окуджава. Когда этот снимок печатают, вместо мужа подписывают: Ф. Искандер. Темновато там было и Максимов, правда, там черноват. И указывают — середина 70-х. А это, натурально, последний день февраля 1974-го, наш последний московский день.
1 марта 1974 мы приземлились в аэропорту Бурже под Парижем. Там нас встречала Катя, сестра мужа с сыном Лёшей. Кроме того, один хороший друг Максимова, Владимир Левин, из литературного отдела газеты «Труд», (его любила вся литературная и театральная Москва) посоветовал нам своего знакомого, который в то время жил в Париже со своей женой-француженкой. Оказалось, он работал в парижском отделении Радио Свобода. Вот он, фамилия его была Златкин, тоже нас встречал и вез из аэропорта в Париж. По дороге он уверял мужа, что выжить здесь можно только, сотрудничая со «Свободой», словом, напрягал обстановку и без того напряженную.
У него дома мы бросили наши вещички (три чемодана — наша одежонка, книги и чемодан с сувенирами-подарками) и он повел нас в ресторан на бульвар Монпарнас. Запомнился мне этот обед! Улитки сначала (ну как их в рот взять?), потом что-то изысканное и малопонятное. И вот я стараюсь налегать на французский багет и говорю про себя: «Терпи, Таня, это и есть чужбина…». Сразу же потом нас забрала Катя и увезла в пригород Парижа к своей подруге. Там и жили первые месяцы «на чужбине».
Владимир и Татьяна Максимовы, аэропорт Ле Бурже, 1 марта 1974
Вы понимали, что вы не сможете вернуться, приезжать в гости?
Безусловно. Если посмотреть на наши фотографии сразу по приезде — Figaro, Paris Match их публиковали — посмотреть просто на лицо Максимова, видно, что эйфории-то никакой нет, горечь просто. Да, прощались со всеми на всю жизнь. Поэтому даже было неловко мне, по крайней мере, ехать туда в 1990 году — как с того света возвращаешься.
«Континент», видимо, еще не как «Континент», а как некий проект журнала, был задуман в общих чертах еще в Москве?
В своих первых же интервью на Западе Максимов говорил, что он «Континент» начинает, потому, что еще в Москве было у них решено — называет имя Володи Буковского — что если ехать, то надо ехать и делать там какое-то дело, создавать журнал. Наташа Горбаневская впоследствии об этом говорила тоже. Похоже, что такие намерения и желания были. Но я, когда вошла в дом В.Е., об этом ничего не слышала. Буковский в то время опять сидел, и Наташа была в нетях. Хотя я помню, как в день прощания к нам забегал Алик Гинзбург, была Наташа, и какие-то были у них, наверное, разговоры с Максимовым. Но я не видела со стороны Максимова никаких попыток в эту сторону, как бы это сделать конкретностью.
Эти действия начались уже в Париже? Как вообще родился и реализовался замысел создания журнала?
Я думаю, истоки этого надо искать в предыдущем, 1973 году, когда 4 июля Максимов написал открытое письмо Генриху Бёллю. Там он благодарит немецкого писателя за поддержку своих российских коллег, таких как Лев Копелев, но в то же время с горечью отмечает, что видит, как западная интеллигенция, в том числе и Бёлль, поддаются, идут на односторонние уступки призрачной политике Советского Союза, так называемой «разрядке напряженности», детанту. «Капитулянтский детант», так определял его в то время Солженицын. То есть на Запад направлены советские пушки, а он тешит себя надеждой «ничего, обойдется», русские же говорят нам «давайте жить дружно», что хотят мира! С коммунизмом можно договориться, и надо. Как Запад долго не хотел расставаться с этим самообманом! Потом и Буковский писал, как его по приезде, когда он «спланировал» из Владимирской тюрьмы в аэропорт Цюриха, донимали вопросами о детанте. И если ты против, как Солженицын и Максимов — значит ты мракобес и примитивный антикоммунист (Максимов, отождествляя коммунизм и фашизм, удивлялся: почему он никогда не слышал «примитивный антифашист»?) Так вот, письмо к Бёллю читалось западными радио и, появилось в немецкой прессе. К сожалению, в архиве мужа нет публикаций 1973 года в немецкой прессе, мне помнится, что в июле по Радио Свобода читали уже письмо Максимова Вилли Брандту, канцлеру ФРГ, опять же против сдачи своих позиций перед Москвой. Так или иначе имя Максимова попало в немецкую прессу, в частности в газету Die Welt могущественного западногерманского медиамагната правого направления Акселя Шпрингера. И в том же «Вельте» появилась статья, где отмечается, что наконец-то писатель, человек левых убеждений, Генрих Бёлль, вступился за своих «восточных собратьев». Так, возможно, Шпрингер, или кто-то из его сотрудников запомнили имя Владимира Максимова.
А в Москве 8 августа в «Литературной газете» за подписью «Литератор» появилась статья, и большая! С интригующим названием «За что “Вельт” хвалит Генриха Бёлля?» и «всей правдой о писателе Максимове».
Этим летом после того, как Максимова исключили из Союза писателей Аксенов пригласил нас приехать к нему на Куршскую косу отдохнуть. Там-то мы прочитали «Литературку». И забавный случай был. Маленькая деревенька, местный сельмаг размером с комнату, и там я вижу одного писателя — [Александр Николаевич] Дейч такой был. Он был популяризатором науки. Я его по библиотеке ЦДЛ знала. И он подходит к Аксенову, как раз в этот день, видимо, передали письмо Максимова Вилли Брандту по всяческим радио, и говорит: «А вы знали Максимова?» А мы в двух шагах. Василий Павлович оборачивается с широким жестом и говорит: «Познакомьтесь, вот он!» То есть человеку, который слушал это письмо по радио, в голову не могло прийти, что Максимов еще в СССР, и на свободе.
Возможно, это было еще в марте — в Париж приехал журналист из газеты «Вельт», который занимался вопросами Восточной Европы — я думаю, это был немец из Прибалтики Карл Густав Штрём, знавший прекрасно русский язык, и вскоре, в апреле, он передал мужу приглашение от Шпрингера и доставил нас к Шпрингеру в его поместье под Гамбургом.
Аксель Шпрингер принадлежал к партии христианских демократов, человек, действительно, могущественный. Он был всегда сторонником воссоединения Германии и здание его концерна стояло непосредственно перед Берлинской стеной. 12 мая Максимов по приглашению Шпрингера участвовал в митинге «Берлин остается свободным!» («Berlin bleibt frei!»), посвященном 25 летию прорыву блокады Западного Берлина, блокады, которая осуществлялась восточно-германскими властями, разумеется, с советской помощью. Текст своего будущего выступления на этом митинге Максимов послал Солженицыну, и тот письмом прислал несколько замечаний по тексту и советы дал очень толковые, я недавно перечитала это письмо. А уж послушался ли Максимов его, бог весть. Тогда Шпрингер вывел нас на смотровую площадку своего офиса и мы увидели своими глазами: впереди мертвая зона — пустые дома впереди, что-то жуткое. Рядом с Домом Шпрингера находился Музей Стены, где была запечатлена вся страшная история неудачных, но всё-таки не прекращавшихся попыток жителей ГДР перебраться в Западный Берлин. За Шпрингером в то время охотилась группа ультралевых террористов и у него были охранники. Я заметила, как в конце дня Шпрингер и его жена Фрида, прощаясь за руку, благодарили этих охранников за работу. Как-то это по-людски.
И когда мы вышли с этой встречи, вернулись в Париж с реальным предложением Акселя Шпрингера финансировать новое издание на Западе, журнал. Причем это было не первое предложение Шпрингера эмигрантам. Мне кажется, что до этого он хотел что-то делать вместе с чешской эмиграцией.
Аксель Шпрингер, Владимир и Татьяна Максимовы, Западный Берлин, июнь 1974 года
Поэтому в связи с проектом журнала возникает имя чехословацкого шахматиста Людека Пахмана, осенью 1972 года эмигрировавшего в ФРГ…
Совершенно верно. В Берлине, наверно, мы и познакомились с Пахманом. Он регулярно выступал на страницах «Вельт». А в 1974-м к нам в Париж приезжал Иржи Пеликан, известная фигура Пражской весны, сторонник социализма «с человеческим лицом». Но как-то они с Максимовым друг с другом не сошлись насчет социализма с каким бы то ни было лицом.
То есть Шпрингер до встречи с Максимовым уже имел какие-то контакты среди восточноевропейских диссидентов, чешских, к примеру?
Возможно. Я не знаю. Об этом я узнала позже, как-то вскользь Максимов говорил, что Шпрингер говорил не с одними русскими. Но, видимо, это ничем не кончилось, потому что никаких других эмигрантских изданий на деньги Шпрингера я не знаю.
Не отсюда ли идет направленность «Континента», которая изначально не ограничивалась Советским Союзом, а подразумевала обращение ко всей порабощенной коммунизмом Восточной Европе?
Вероятно. И еще мне кажется, в апреле, в своем первом разговоре со Шпрингером, Максимов мог вполне сказать, что у него хорошие отношения с Солженицыным — что было правдой — и он надеется заинтересовать его этим проектом, что, безусловно, для Шпрингера было важным моментом.
При том, что Максимов и Солженицын не были близко знакомы в Москве?
Близко знакомы — нет. Но в архиве есть и небольшая переписка между Максимовым и Солженицыным московского периода. А на Западе они уже обменялись телефонными звонками.
Поэтому нельзя сказать, что Максимов в разговоре с Шпрингером мог «козырять» именами Солженицына и Синявского, как безусловных участников будущего издания, и под эти-де имена Шпрингер и дал деньги, такое мнение мне иногда встречается, поэтому я и говорю. Сначала была поездка к Шпрингеру и его предложение, потом наше знакомство в Сорбонне с Синявским, поездка в Цюрих к Солженицыну.
Из дня сегодняшнего, видимо, нужно пояснить, что на тот момент, 1974 год — Солженицын и Синявский это два самых известных на Западе современных русских писателя. Синявского прославил процесс 1966 года, Солженицын же после Нобелевской премии 1970-го, не говоря о скандале с выходом «Архипелага» в конце 1973-го и высылкой из СССР — просто всемирная звезда. Владимир Емельянович обсуждал с Солженицыным уже конкретные черты будущего издания? И Солженицын предложил название «Континент». Это имя и дизайн обложки, где оно было написано на многих европейских языках, — все это сразу позиционировало журнал, как обращенный ко всей Восточной Европе.
Как мне помнится, поездка в имение Шпрингера и наша поездка в Цюрих к Солженицыну по времени состоялись где-то совсем близко. Встреча в Цюрихе вспоминается мне очень сердечной, сам хозяин, Наталия Дмитриевна, ее чудесная мама Екатерина Фердинандовна, детишки. Пили чай и разговаривали. Думаю, что муж сам думал о будущем издании как не о просто о еще одном эмигрантском журнале, и Солженицын сразу же заострил направленность будущего журнала, как журнала свидетелей. Мы, страдающий под коммунистами Восток, передаем свой горький опыт Западу, который все еще сопротивляется и не хочет понять нас. Это должен быть рупор всей Восточной Европы. Да, название предложил он — «Континент». И еще Солженицын сказал, что Максимов обязательно должен связаться с «Культурой», уже многолетним журналом польской эмиграции.
Сейчас мне бы хотелось рассказать, что предшествовало выходу первого номера «Континента».
В Сорбонне преподавал историю Михаил Яковлевич Геллер, эмигрант из Польши, с которым мы уже успели познакомиться. Он-то и повез нас с мужем в Мезон-Лаффит, в «Культуру». Так состоялась, можно сказать, в масштабах славянской эмиграции, просто историческая встреча русского писателя-диссидента с триумвиратом, возглавлявшим антикоммунистическое крыло польских эмигрантов во Франции, Ежи Гедройцем, Иозефом Чапским и Густавом Герлинг-Грудзинским. Они приняли нас как-то даже торжественно, оценили, что инициатива исходила от Солженицына, и дали согласие войти в редколлегию будущего журнала. Что сказать — наше сотрудничество и даже просто человеческая дружба продолжались все годы. Время, когда «Континент» выходил в Париже, и потом, до конца. Безусловно, были споры, недопонимания, особенно по национальному вопросу (это всё отражено в переписке), но всё преодолевалось, понимали, что делаем общее дело. Все трое были у нас дома, где мы принимали друзей после крестин нашей дочери. Мы бывали в Мезон-Лаффит по каким-то важным поводам. Когда Максимов был в поездках, я бывала там с Наташей Горбаневской. И уже после смерти мужа много лет продолжала бывать. На юбилеях, на похоронах. Когда-то еще будет такое взаимопонимание между поляками и русскими?
Типографию выбрал муж сразу, это была типография издательства «Посев», просто лучшая русская в Европе, с профессионалами высокого качества — наборщиками, корректорами. Посмотрите, как мало в журнале опечаток.
Поэтому, особенно когда налаживалась работа, муж или мы вместе часто ездили во Франкфурт. Потом все уже шло как по рельсам: Максимов с Горбаневской собирали номер, отправляли его по почте в типографию и обратно получали тираж, вернее часть тиража. Оттуда рассылался журнал подписчикам и отправлялся в книжные магазины.
Если вы посмотрите на первый состав редакционной коллегии — Эжен Ионеско, Раймон Арон, Лешек Колаковский, Роберт Конквест — со всеми ними Максимов встречался весной-летом 1974-го в Париже или во время поездок, которые нам тогда устраивали его иностранные издатели, как теперь говорят, на презентации романов. Участие, поддержка западной интеллигенции — очень важный момент в формировании «Континента». Где вы еще такое видели в эмигрантском русскоязычном издании?
С Ионеско познакомились сразу же по приезде на приеме в ПЕН-клубе. Вскоре он с женой Родикой приезжал к нам загород, где мы поначалу остановились, на обед, на разговор. Ионеско написал большой текст приветствия к 1-му номеру. Этот рукописный текст хранится теперь в архиве Максимова в Исследовательском центре Восточной Европы (Forschungsstelle Osteuropa) в Бремене. И с тех пор он безотказно участвовал во всех акциях, устраиваемых журналом. Мы бывали у Ионеско дома, встречались на Монпарнасе в кафе «Куполь», рядом с которым они жили. Помню, что как-то, когда мужа не было в Париже, я возила к ним Володю Буковского, с которым они очень хотели безотлагательно познакомиться. Французский я тогда знала неважно, говорили по-английски. Уж не знаю, какой английский был у Ионеско, но понимание между нами было полным.
Когда мы пришли к философу Раймону Арону (а вы знаете, что во Франции много лет бытовала поговорка: «Лучше ошибаться вместе с Сартром, чем быть правым с Ароном»), он в ответ на приглашение участвовать в журнале, сказал: «С удовольствием, но вы должны знать, что многие тогда от вас отвернутся». Вот так в те годы левая западная интеллектуальная элита правила бал.
Муж был польщен, когда через новых общих знакомых получил приглашение от Владимира Набокова посетить его в Монтрё. Мы были тогда в автомобильной поездке по Европе и в Швейцарии и, побывав у Солженицына, отправились в Монтрё. Из гостиницы, где летними месяцами останавливались Набоковы, я не удержалась и послала открытку Аксенову, похвасталась, зная как Аксенов почитал Набокова.
Как эта встреча с Набоковым проходила? Сейчас очень интересны все детали.
Я запомнила Набокова милейшим, очень вальяжным человеком. Это было в гостиной их номера, скорее, чем в общей гостиной отеля, потому что я не помню никаких скольжений мимо посторонних людей.
Набоков был с Верой Евсеевной?
Само собой, и у них в это время был и сын Дмитрий, а также Набоков пригласил свою сестру Елену Владимировну [Сикорскую] приехать. А так как Елена Владимировна тоже была библиотекаршей [в библиотеке ООН в Женеве], то у нас с ней нашлось много общих тем для разговора. Перемолвилась словами с Верой Евсеевной. Так что не всё из разговоров мужа с В.В. я захватила.
Набоков спросил, кто переводчик Максимова на английский. Он отвечает: «Такой-то…» — «Ох, это катастрофа». — «Ну, вы знаете, его будет поправлять или редактировать такой-то». — «О, это двойная катастрофа». И тут же начал приводить примеры, как ужасно его переводили в свое время, какие были казусы в этих переводах. Когда говорили о советской литературе, единственное имя, которое я запомнила — Окуджавы.
Набоков похвалил Окуджаву. «Как это у Окуджавы? — “когда трубач отбой сыграет, и острый локоть отведет”…» — и сделал именно это движение, «острым локтем». А говорят, что Набоков был равнодушен к современным российским авторам. Как-то мне попалось недавно, кто-то вспоминал, что в разговоре с Набоковым тот и одно выражение из максимовского «Прощания из ниоткуда» ему привел. Не скрою, мне это было приятно.
Набоков пожелал будущему журналу, если он состоится, всего лучшего. Я думаю, что муж ему тогда уже предложил участвовать, наверное. Тот ответил в высшей степени учтиво, но сами подумайте, как Набокову было пуститься в такое неизвестное плаванье. Вера Евсеевна в знак поддержки потом нам прислала чек от них в Ассоциацию журнала «Континент». Символически, но знаменательно.
В этом разговоре с Набоковым как-то возникла тема его «невстречи» с Солженицыным?
Вера Евсеевна сказала: «Вы знаете, странно, мы вроде с Солженицыным договорились, что увидимся. И мы их ждали, предупредили в гостинице, что к нам приедет Солженицын. А он не приехал». Максимов тут же позвонил Солженицыным, они объяснили: «Ну да, но мы ждали подтверждения накануне. Думали, что давняя договоренность как-то будет подтверждена. Мы уже были готовы ехать, но не решились без подтверждения». Такое вот недоразумение…
Первый номер «Континента» вышел осенью 1974 года и до начала лета 1975 года основными его сотрудниками были Максимов и Синявские, причем и Андрей Донатович, и Марья Васильевна. Правильно я понимаю?
Весь март, да и часть апреля мы мало бывали в Париже, а колесили по Европе. Наверное, в апреле, уже после встречи с Шпрингером, мы пошли с нашей новой знакомой, дамой из первой эмиграции Наталией Михайловной Ниссен в Сорбонну на лекцию Андрея Синявского и после лекции подошли к Андрею Донатовичу и его жене познакомиться. И, разумеется, Максимов сразу же посвятил Синявского в проект издания русскоязычного журнала. И, разумеется, они оба загорелись.
Всё это лето мы часто встречались в Синявскими, в парижских кафе и у них дома в Фонтанэ-о-Роз и без конца обсуждали, каким же будет наш журнал. Синявский предложил назвать его «Процесс», но с предложенным Солженицыным названием «Континент» все сразу же согласились.
Мы уже успели прочитать очень хорошую книгу Синявского о его лагерном опыте «Голос из хора». У меня сложилось впечатление, что книга эта была тогда недооценена, и причиной тому выход ошеломляющего «Архипелага ГУЛАГ». Все читали только «Архипелаг».
Марья Васильевна была в ту пору молодой дамой, с тонкой талией, носила длинную юбку и легкие блузочки. Старые друзья по Москве называли ее по-прежнему Майей. Летом Париж становится перекрестком всех путей нашей новой эмиграции, да и не только новой волны. Кто из Америки, кто из Израиля — не упомню всех, кого мы повидали тогда здесь.
Позволю себе маленькое отступление.
Осенью 1974-го Наталья Михайловна Ниссен предложила нам поселиться в квартире, которую она купила для сына, а он, видите ли, не хочет там жить. Мы с радостью приняли ее предложение и так у нас появились верные друзья Наталья Михайловна и ее муж Александр Александрович и мы переехали в дом 11bis rue Lauriston. А летом 1975-го у нас родилась дочь, Наталья, и Наталья Михайловна стала ее крестной матерью и кумой Александра Галича. Все последующие годы парижской жизни они были частью нашей семьи, наши две дочери нашли «на чужой стороне» настоящих бабушку и дедушку.
Когда у нас появился свой кров, Синявские, иногда одна Марья Васильевна, бывали у нас. И вот помню, как она попросила нас с Наталией Михайловной отвести ее в парикмахерскую. Оттуда мы вывели ее с высокой «башней» на голове, и продолжили это путешествие в прекрасном дамском магазине, где Майя (а в этот день это была не общеизвестная в будущем Марья Васильевна), а, правда, Майя — женщина, неуверенно рассматривающая себя в зеркале, — выбрала темно-синенький костюмчик, юбку до середины колена и жакетик в талию. Ей хотелось быть женственной. Эту внутреннюю хрупкость и незащищенность ее я всегда помнила.
Она была задорной, остроумной. Как-то мы шли с ней вдвоем по улице и она с жаром доказывала мне, что авторский гонорар должен быть не для всех одинаков: одно дело Бродскому, другое дело Страннику (псевдоним архиепископа Иоанна Шаховского). Я, уныло бредя рядом, промямлила: «Марья Васильевна, чего вы со мной об этом? Я больше по части юбочек-кофточек…» «Это ничего, — отмахнулась она, — я на вас репетирую». Это было так бесхитростно, просто умилительно.
И одновременно ею уже ковался образ Марии Васильевны, которой и чёрт не страшен, которая и на помеле может прокатиться. М.В. была бесконечно преданной женой Андрея Донатовича. Иногда Максимов ставил ее мне в пример: вот жена! Глотку за мужа перегрызет кому хочешь! Я же как-то не видела, чтобы мне надо было заниматься тем же.
Не могу себе представить, как и с чего началось это неприятие Синявским всякой мысли о Солженицыне, как возможном авторе журнала.
Видимо, у этого отношения была какая-то предыстория. А Максимов, конечно, держался той линии, что только благодаря феномену «Архипелага ГУЛАГ» нас стали здесь на Западе слушать. Действительно, года через два молодые французские философы — [Андре] Глюксманн, Бернар-Анри Леви, [Филипп] Соллерс — назвали себя «детьми Солженицына». А они были учениками Сартра.
Солженицын же в самом начале июня прислал приветствие «Континенту».
Как не мечтать о таком авторе?
«Нет, — утверждала М.В., — мы так отпугнем других возможных авторов». «Каких?», — вопиет Максимов и вдруг я слышу, поразительное, парадоксальное, поэтому и запомнила — «Высоцкого, например». Что тут сказать? Причем, в то время еще не было никаких разговоров у Синявских «ах, он антисемит, ах, он аятолла Хомейни».
Каждое утро этого лета начиналось со звонка М.В. с новой идеей. Но, главное, всё о Солженицыне, но Максимов держался.
Марья Васильевна была человеком энергичным, через край. Пока был процесс Синявского, потом Синявский был в лагере — она была при деле. И вот приезжает в Париж — и ей скучно. Синявский читает лекции в Сорбонне, а Марья Васильевна… И тут приезжает Максимов, и предлагает делать вместе журнал, — и они, конечно, в полном энтузиазме.
В общем, лето, начало осени Синявский, его друг, искусствовед Игорь Голомшток и Максимов собирают первый номер журнала, вырабатывают Положение о журнале и его Редакционную декларацию. В сентябре, в Лондоне, издательство Шпрингера на широкую ногу устраивает представительную пресс-конференцию к выходу первого номера «Континента».
По уже отчасти опубликованным эпистолярным документам вокруг создания «Континента» у меня сложилось впечатление, что изначальный конфликтный импульс в отношениях между Синявскими и Максимовым исходил не столько от Синявского, сколько от Марьи Васильевны Розановой.
В первом номере напечатана статья Абрама Терца (Синявского) «Литературный процесс в России», а там — ставшее знаменитым «Россия — Мать, Россия — Сука» и об ее отвергнутых ею сыновьях. Мне, правда, это казалось сказанным с большой болью (говорю это сейчас, в 2026-м, через полвека, когда по всему миру примеряют на себя новые города и веси молодые и не очень молодые люди, в бессилии и с горечью оглядывающиеся на Кремль). Оказалось, какими-то кругами в Москве, а в первую голову Александром Исаевичем это было истолковано как «звериная злоба диссидентов на Россию». И уже Солженицын считал, что поторопился со своим приветствием, что «это взрыв сердитости и журнал легко может стать прибежищем честолюбивых, злобных людей, покинувших Россию», как писал потом в «Зернышке».
«Континент» ведь не воспринимался как журнал Солженицына? Все-таки Максимов держал его самостоятельно.
После «России— Суки» Солженицын охладел к журналу. Он сам говорил сначала: «Занимайтесь Восточной Европой». А потом: «У вас мало русской боли». Хотя журнал читал, делал в письмах ценные замечания.
Но я продолжу о Синявских.
Осенью 1974-го выходят немецкий и итальянский номера «Континента». Помню пресс-конференцию в Милане, на которой были и Синявские, и мы.
Синявский, как автор журнала, это замечательно. Его статьи о Белинкове [«Памяти павших: Аркадий Белинков» // Континент, 1975, № 2] и о Владимове [«Люди и звери» // Континент, 1975, № 5], по-моему, блеск.
Вот выходит второй номер журнала и нам напечатано принесенное А.Д. эссе его жены. Кажется, «Ель». И вот уже начинаются первые упреки: мало возможности развернуться М.В., а уж она-то знает, как вести журнал. Как-то они спорили о чем-то и М.В. кричала: «Максимов, вы — Пугачев, а я Екатерина!» Максимов пожимал плечами.
Словом, к лету 1975-го отношения между мужем и Синявскими уже, пожалуй, стали напряженными. Тут можно припомнить из письма Солженицына Максимову еще годом раньше от 1 июня 1974 года. Посылая свое приветствие журналу тот писал: «Допускаю с возможной горечью, что пожелания мои не сбудутся: среди перечисленных вами сотрудников есть такие, кто обещают суету, теребления и эгоизм. Очень жаль, если задергают журнал» (оригинал в Forschungsstelle Osteuropa). Пожалуй, и правда, некоторая задерганность у Максимова уже ощущалась.
В июле 1975 года Синявский пишет Максимову письмо, где просит снять его имя из членов редколлегии, начиная с 5-го номера. Происходит куртуазный обмен письмами с уверениями в дружеских и любовных отношениях. Кстати, летом этого года в письме Науму Коржавину Виктор Платонович Некрасов пишет: «Андрей и Маша вышли из редколлегии и думаю, что сразу станет легче. Пиши нам в журнал, все напечатаем!»
После выхода из редколлегии Синявского человеческие наши отношения продолжались и мы конечно же пригласили Синявских на крестины нашей Наташи (у меня есть фотография: Марья Васильевна с Галичем склонились над младенцем, это в храме, сразу после совершения обряда крещения 21 сентября 1975 года).
Так что никакого, ах, сразу разрывы… Это не Иван Иванович с Иваном Никифоровичем.
Я думаю, М.В. действительно страдала от такого решения А.Д. Ей нравились, были необходимы разговоры с Максимовым. Она даже предпринимала попытки и сама, без мужа как-то приезжала к нам.
Рассказывали мне, что долгие годы в доме Синявских стоял сломанный стул, и его показывали всем как стул, который сломал Максимов, когда Синявский сказал, что выходит из редколлегии. На это я вам скажу, что это красивая история, но вот опять же это Марья Васильевна. Ей скучно, ей нужны арт-факторы.
Отступление. Про арт-факторы. В 1997 году я была в храме Сергиевского подворья в Париже на отпевании Андрея Донатовича. Он лежал в открытом гробу, что совершенно невозможно было по французским законам (после какой-то эпидемии в каком-то веке гроб закрывают сразу же, как семья простится с покойным, дома или в больнице). Я бывала на таких положениях во гроб Виктора Некрасова и Андрея Тарковского до того, как для отпевания уже закрытый гроб перевозили в наш собор на rue Daru. И подойдя проститься, я увидала что один глаз Синявского закрывает черная пиратская повязка. Вот и Марья Васильевна! Думаю, сам А.Д. одобрил такой жест — перформанс!
Потом, было это в 1977 году, октябрь или ноябрь, — в Западном Берлине Шпрингер собирает большую конференцию «Континента», куда приезжают со всех стран члены редколлегии и авторы, и в том числе, безусловно, приглашен Синявский, как один из основателей журнала.
Приезжает на это собрание одна Марья Васильевна.
Она уже имела это обыкновение, когда на литературные собрания международные, куда звали Синявского, приезжала только жена. Это Максимова несколько коробило. Даже, помню, есть переписка 1976 года — он не поехал на какую-то конференцию в Америку, потому что там среди участников был не Синявский, а Марья Васильевна. Как-то это, ему казалось, не тот уровень.
Так вот в 1977-м одна Марья Васильевна приехала в Берлин и начала говорить Галичу и Буковскому, что Синявскому негде печататься. Буковский и Наташа Горбаневская бегут к Максимову: «Как же так, Синявскому негде печататься!?» Максимов говорит: «Да я всегда ему предлагал! И вот сейчас я конкретно предлагаю: в каждом номере 50 страниц, совершенный карт-бланш на любые публикации, которые предложит Синявский. Это, получается, 200 страниц в год. И кроме того, каждый текст Андрея Донатовича, конечно, будет опубликован». То есть нету, не существует ни одного текста Синявского, который был бы отвергнут редакцией «Континента», такого не было. Нет, не согласились.
Хотел спросить, может быть, вещь из разряда бытовых, но важная. Я с удивлением узнал в какой-то момент, что Марья Васильевна ездила в 1970-х в Москву из Парижа, во всяком случае один раз точно.
Она этого и не скрывала.
Это было, насколько я понимаю, в среде литературной эмиграции довольно нерядовое явление.
Разумеется. И нам было это совершенно непонятно.
Кажется, это было все-таки до основания «Синтаксиса» в 1977-м…
Или в 1974-м или в 1975-м, да. И она этого не скрывала, она говорила: «Я с ними играю». Привыкла играть с КГБ, пока сидела в Москве. Продолжала, возможно, и здесь.
Кстати говоря, Владимир Емельянович был в 1975 году лишен советского гражданства, а вы тоже?
Нет, я не была лишена гражданства, но я тут же отдала свой советский паспорт, тогда же, когда мы подали на беженские документы.
Синявский ведь не был, в отличие от Максимова, лишен советского гражданства.
Точно не знаю. Но напомню, когда-то у нас был дома, наверное, он есть где-то в архиве, советский список запрещенных изданий. Это уже была середина 1980-х. И там был «Континент», а «Синтаксиса» там не было.
Я думаю, что, наверное, окончательный разрыв с Синявскими произошел у Максимова после публикации «Саги о носорогах», это 1979 год.
И потом 1981-й, когда во Frankfurter Allgemeine Zeitung было напечатано большое интервью с Синявским, где он называет Солженицына нашим «аятоллой Хомейни».
Шли годы, я редко пересекалась где-то с Марьей Васильевной, еще реже видела Андрея Донатовича. И так до осени 1993-го. К расстрелу российского парламента в Москве, Максимов и Синявский отнеслись резко отрицательно и совместно с Петром Егидесом написали коллективное письмо, оно было напечатано 16 октября в «Независимой газете». Вскоре Синявские приехали к нам на обед. Когда я указала Андрею Донатовичу на место рядом с собой и сказала: «Кавалер рядом с хозяйкой», ему это явно понравилось, он даже хмыкнул. Потом был 1994-й, осенью болезнь мужа. Один из последних наших выходов из дома была поездка к Синявским в Фонтанэ-о-Роз. Потом госпитализация мужа, мы созванивались с М.В. Он умер 26 марта 1995 года. На Youtube я видела кадры как Синявский подходит ко мне возле собора после отпевания.
Через год, в марте 1996 года Синявский участвовал в конференции памяти Максимова.
Кстати говоря, третьим известным на Западе персонажем русской литературной сцены, пребывавшим в эмиграции к моменту начала запуска «Континента», был Иосиф Бродский — также благодаря своему судебному процессу, а не своим стихам. Случай Бродского и «Континента», Бродского и Максимова очень, на мой взгляд, интересен. Казалось бы, эстетически Максимов не представлял ту часть литературы, которая была близка Бродскому, он гораздо более консервативный, традиционный писатель. При этом Бродский был чрезвычайно лоялен по отношению к «Континенту» с самого начала. Став членом редакционной коллегии летом 1976 года, с девятого номера, Бродский уже с первого номера и до конца журнала был его постоянным автором. И, насколько я понимаю, личные отношения Максимова и Бродского были всегда очень хорошими.
Совершенно верно. В марте 1975 года мы поехали в Америку, и там мы жили в Коннектикуте, около Нью-Йорка, несколько дней, и туда к нам приехал Бродский.
Помню, он пришел, а Максимов где-то задержался. Бродский спрашивает меня: «А вообще-то, чего уехали?» Я отвечаю: «Ну, писатель, типа, пишет, хочет, чтобы был читатель». Он: «Да? А мне всё равно». Забавно было. Что-то мальчишеское.
Иосиф Бродский и Владимир Максимов, Париж, 1976
Это была первая встреча Максимова с Бродским или они встречались в России?
По-моему, они в Москве встречались на футболе как-то. Может, и другие пересечения были, друзей-то много общих. Это до меня же было.
Потом были годы дружбы и сотрудничества.
Надо сказать, если вы посмотрите собрание сочинений Бродского то, начиная с 1974 года по 1990-й, основные его стихи печатались в «Континенте». Хотя, когда мы приехали, у него был свой журнал — «Вестник РХД», где уже к тому времени было опубликовано несколько его стихотворений.
Бродский был членом редколлегии «Континента» и всегда поддерживал Максимова во всех его начинаниях. Лев Лосев, большой друг Бродского и его биограф свидетельствует: «… он всегда восхищался бескомпромиссностью и даже яростью максимовского антикоммунизма, сравнивал Максимова с отчаянным бойцом, который бросается вперед, поливая врага “автоматными очередями, от живота”».
В октябре 1975-го, видимо, в ответ на сетования Максимова, что Синявский ушел из журнала, что Солженицын упрекает в том, что «мало русской боли», Бродский утешает его, как дитя малое: «… ходят шлюхи (слухи то есть), что Ал. Ис. и Андр. Дон. прут очень друг на друга и на вас (так, по крайней мере, это звучит по сю сторону Атлантики). Если это так, Володя, направьте их по адресу: нетленка всегда найдется; на том русская земля стоит, что нетленка не прерывается. <…> Не убивайтесь из-за этих двух мудолонов. При всем их вкладе в сокровищницу» (Forschungsstelle Osteuropa).
Время идет, наскоки на редактора «Континента» продолжаются — недолёт-перелёт.
В 29 номере журнала за 1981 год Максимов печатает материалы заочного заседания редколлегии «Континента», это ответы на его письмо, разосланное всем членам редколлегии, В письме Максимов просит подтвердить свое участие в редколлегии, предлагает, если они захотят, превратить редколлегию в Консультативный совет, что снимет с членов редколлегии часть ответственности за публикации. Ответ Бродского лаконичен: «У меня ни с “Континентом”, ни с его главным редактором никаких разногласий нет. У меня как писателя, как человека — с Максимовым гораздо больше общего, чем с кем бы то ни было». Дорогого стоит. По крайней мере, меня это греет.
«Вестник» же был в первую очередь журналом Солженицына и отчасти поэтому участие Солженицына в «Континенте» было эпизодическим. Максимов не «перетягивал» его из «Вестника».
Был и еще один момент. Дело в том, что у «Ульштейна», издательства Шпрингера, которое занималось «Континентом», было условие: Шпрингер давал деньги, но копирайт на сочинения, напечатанные в «Континенте», принадлежал издательству «Ульштейн». Для Солженицына это было, безусловно, неприемлемо.
Очевидно, что Максимов, как редактор, был шире, глубже, умнее косной эмигрантской литературной публики. Помимо провокативной статьи Синявского можно вспомнить, что в первом номере «Континента» был другой текст, тоже достаточно, можно сказать, контроверсионный. Это стихотворение Бродского «На смерть Жукова», в котором поэт отказывался от однозначной оценки советского маршала—«мясника». Такая публикация в эмигрантском издании середины 70-х требовала известной редакторской смелости и широты. Можно констатировать, что у Максимова они были с самого начала.
Да, смею так думать.
Какова была роль Виктора Платоновича Некрасова, который достаточно долго был заместителем Максимова?
Виктор Платонович был почитаемый и любимый всеми нами человек.
В том же июльском письме Коржавину Некрасов пишет: «Я согласился стать Володиным замом по “Континенту”. Для моральной поддержки и укрепления авторитета. Он сбивался с ног …» Позже, в 1978-м, в тех же письмах В.П. жалуется Коржавину, что несмотря на нежную любовь к Максимову, ему стало трудно ходить к нему в редакцию — тот никогда не улыбнется, клеймит кого-то, а спорить Некрасову не хочется, дорожит добрыми отношениями, понимает как тому трудно. Думаю, Максимов от него требовал больше какой-то «заединщины», по выражению Солженицына, с журналом. А то едет в Америку Виктор Платонович, а потом Максимову приходят письма доброхотов: «Виктора Платоновича спросили про “Континент”, и он сказал: “Да я мало в нем участвую”».
Такие ответы и правда бесили Максимова. А ты участвуй больше. В одном из интервью Горбаневская говорит о том, что старалась втянуть В.П. в такую работу, но он не поддавался. Ездил по миру, гулял по Парижу и встречался, с кем хотел — будь тот сторонник или противник журнала. Это нормально.
Да, Некрасов безусловно был высоким моральным авторитетом и именно к нему обратился Максимов, когда «Франкфуртер Альгемайне» 17 декабря 1977 года напечатала «разгромную», по советской терминологии, статью о русскоязычном журнале, выходящем в Париже. Не унималась «прогрессивная» пресса. Там со ссылками на Роя Медведева и Ота Филипа, чешского эмигранта, тоже социалистических убеждений, описывался диктатор-редактор и ни слова не было о содержании «Континента». Некрасов пишет открытое письмо в эту немецкую газету: «Мне почему-то казалось, что немецкому читателю в первую очередь хотелось бы узнать… почему его («Континент») так ждут в Советском Союзе, и передают из рук на руки, на одну ночь, перепечатывают, фотографируют…» Мне хочется привести полностью последний пассаж письма Некрасова, он обращается к редактору: «Почему Вам и Вашим сотрудникам захотелось написать о журнале, который ни Вы, ни они (кроме автора статьи — А. Разумовски) никогда не читали, только плохое? Советского редактора я никогда бы об этом не спросил — он получает указания свыше. А вы — разве Вы тоже получаете от кого-то указание? Или совет? Или подсказку? Посвятите меня в тайны «буржуазной» журналистики». Такое заступничество было очень нужным, мне трудно забыть такое.
В 1979-м Максимов опубликовал свой памфлет «Сага о носорогах», с посвящением Эжену Ионеско, с которым у нас всегда были самые теплые отношения. В нем он, подчас совсем не элегантно, прошелся по западной левой интеллигенции. Возможно, задел кого-то и не совсем справедливо. Некрасов пишет Коржавину (письмо от 11 марта 1979): «Володю ты очень поддержал своим одобрением “Носорогов”. Я отнюдь не в таком восторге от них, как ты, но камня в огород не бросил — этим занялись Синявские».
В своей книге воспоминаний о Некрасове Виктор Кондырев, его пасынок и лучший друг, подробно описывает как постепенно отношения этих двух порядочных и глубоко уважающих друг друга людей зашли в такой тупик, что Виктор Платонович все-таки в конце 1982-го попросил отставки с поста заместителя редактора «Континента». И отставка сразу же была принята. Ссоры не было. А вот очень мне до сих пор горько вспоминать об этом. С Синявскими было иначе — тогда было чувство облегчения, по крайней мере, у меня.
Н.М. Ниссен, Александр Галич, Владимир Максимов, Виктор Некрасов, Михаил Шемякин, Париж, 1977
В уходе Некрасова из журнала сыграла роль, по-нашему с мужем убеждению, парижская редакция Радио Свобода. История эта давняя, многолетняя борьба Солженицына и Максимова с этой радиостанцией, точнее, с ее политической направленностью. Максимов временами сотрудничал со «Свободой», поначалу устраивал или пытался устраивать туда своих друзей и одновременно всегда критиковал ее руководство за его недостаточную антикоммунистическую направленность. Ну, к примеру, страницы нашего журнала отдавались в первую очередь преследуемым авторам, тем, кому нет хода в отечественную прессу, поэтому ему казалось неосновательным тратить драгоценное время эфира на передачи о преуспевающих советских авторах. Он как-то высказал это Анатолию Гладилину о его передаче о Валентине Катаеве (Катаев с самого литературного дебюта поддерживал молодого автора, это понятно. Но все-таки.). Вот тебе и еще один обиженный.
Так вот Некрасов внештатно сотрудничал на Радио Свобода. В нужный момент там ему подсказали: выйдите из «Континента» и мы вас не оставим, прибавим работы и на хорошую пенсию сможете рассчитывать.
Надо сказать, что Виктор Платонович очень хорошо ко мне относился, пытался иногда прибегать к моему посредничеству в его непростых отношениях с Максимовым. Поэтому когда мы получили письмо Виктора Платоновича о желании его уйти с должности заместителя редактора и я рассмотрела на конверте штемпель почтового отделения на авеню Рапп, где находилось парижское бюро радиостанции, мне как-то стало понятно, что помогли Виктору Платоновичу принять такое решение, стало обидно и я позвонила ему. Виктор Платонович так мне все бесхитростно и подтвердил: сказали, уйду из журнала, материально буду не в накладе.
Конечно же, Виктор Платонович был не таким материалистом, просто отношения его с Максимовым были уж очень напряженными, как он сам ранее писал, трудно ему было ходить к Максимову.
Скажу только, что еще много лет, пока у журнала была такая возможность, Наташа Горбаневская, выделяла из своей зарплаты, а что-то мне подсказывает, что и не только она, часть для Некрасова. Из деликатности, это делалось через Кондырева. А из Америки к нам доходили слухи «Максимов оставил Некрасова без куска хлеба». Помню, как раз, вернувшись оттуда, Ростропович самым подробным образом расспрашивал меня о ситуации и когда я заверила его, что не оставили, то Слава спросил: «Ну, может, это делается неделикатно?» Это я поэтому упоминаю здесь что и как.
Можно ли сказать, что Наталья Горбаневская была правой рукой Максимова в журнале?
Определенно! С приездом Наташи Горбаневской в декабре 1975 года просто началась новая жизнь. Максимов почувствовал, что с ним рядом есть человек, разделяющий его убеждения и ответственность за печатаемое. До ее приезда, разумеется, были у Максимова единомышленники — Галич, Коржавин, Бродский.
А Наташа, это уже — плечо к плечу. В редакцию она приходила постоянно и сидела над рукописями по многу часов. Одновременно она работала и в газете «Русская мысль», куда мы с мужем тоже часто заходили. Благодаря ей наши контакты с польским журналом «Культура» стали еще теснее. А уж в годы движения «Солидарность» и того больше стали связи непосредственно с Польшей. Да что с Польшей, с Чехословакией, Литвой, к примеру, со многими поэтами, которых она лично знала. Трудоспособна необычайно, в самых трудных ситуациях не вешала носа и своему шефу, Максимову, не давала долго пребывать в минорном настроении. Мне много бы хотелось рассказать о Наташе, о нашей многолетней дружбе с ней, да вот не знаю, как за это взяться. Не умею. Сейчас, работая над архивом Максимова и «Континента», вижу, что ее роль в журнале, в нашей жизни нельзя переоценить. А ведь отношения с Максимовым у нее были не всегда простыми. Наступило время перестройки, многие эмигранты были просто в восторге, в частности, и в «Русской мысли» — мол, всё замечательно теперь пойдет! А Максимов, да и Буковский, смотрели на процесс перестройки весьма настороженно. И время Горбачева, а уж потом ельцинская «Калинка-малинка» взрывали Максимова напряженной, а потом и яростной публицистикой. В Париже отказывались это печатать: не созвучно времени. Наташа пыталась мягко не соглашаться с таким видением реальности. Она не отступила от Максимова, а, избегая конфликтов, меняла тему. В 1978-м в «Русской мысли» появилось ее большое интервью с Максимовым «Только о литературе», очень интересное, из него много узнаешь не только о литературных вкусах Максимова, но и самой Горбаневской. В начале 90-х, когда Максимов передал свой журнал в Москву, и редактором стал Игорь Виноградов, журнал «Культура» заказал Горбаневской интервью с Максимовым. И там Наташа пыталась понять дорогого ей человека: «Володя, может, у вас источники информации какие-то предвзятые, ненадежные?» «Да, побойтесь бога, Наташа, те же, что и у вас!», — горько отвечал он. Только выводы другие делал.
Мне кажется, у Горбаневской и Максимова и поездки в Москву в 90-х были совсем разными. Наташа ездила к друзьям, и, главное, к своему читателю. Она любила читать свои стихи и там, в России, была ее благодарная аудитория. К счастью, это продолжалось до последних ее дней. Я была у нее дома за неделю до того, как, заснувши вечером, она уже никогда не проснулась — сердце. Максимов же, как человек глубоко, с детства, политизированный встречался не только с друзьями-писателями, но с политиками, журналистами, жадно читал всю, ну просто всю прессу. И из каждой поездки возвращался все мрачнее и мрачнее. И я водила его к старому эмигрантскому доктору, говорят, еще и Бунина пользовал, и тот лечил его иглоукалыванием, прописывал антидепрессанты. Ну от жизни же не уйдешь: посетители продолжали к нему тянуться, газеты, радио, потом опять поездки туда. В конце концов и сожгла его страшная болезнь нашего времени, рак, в марте 1995-го.
А Наташа продолжала быть верной ему до конца — и много позже, к круглым датам Максимова писала в «Русской мысли», уже в московском «Континенте» статьи, заметки. Суть их была следующей: что вы все о Максимове — такой, сякой. Читайте «Континент» — это и есть Максимов! Я у Наташи в вечном долгу.
Возвращаясь к началу «Континента»: в декабре 1976-го на Западе оказался Владимир Буковский и началось уже настоящее содружество — Буковский, Горбаневская и Максимов. Чрезвычайно насыщенное интересное было время.
Владимир Максимов, Наталья Горбаневская, Владимир Буковский, Вадим Делоне дома у Максимовых, конец 1970-х
Как Максимов чувствовал себя на Западе? Любил ли он Париж?
Нет, к сожалению. Он говорил, что это для него как кино, не реальная жизнь. День начинался в девять часов со звонков, с новостей, посетителей. Приходили все, отказа не было, только позвони договориться о времени. Будто, он и не в Париже. Нет, не пользовался Парижем.
То есть для Максимова все это было реконструкцией или продолжением российской жизни, но, так сказать, на берегах Сены?
Да, для него это было так. И для меня поначалу, но только я родила здесь почти сразу двух дочерей, окунулась во французскую повседневность. И мне было чем заняться. Каждый день за стол у нас, я не знаю, сколько человек садилось. Всегда это было экспромтом, завтраки, обеды, ужины.
В редакции «Континента» раскладывался диван и там неделями останавливались друзья или просто знакомые. Буковский, Алик Гинзбург, Эдик Кузнецов, да и много кто. Как-то почти месяц там ночевал Юрий Петрович Любимов, он тогда ставил в Opéra Garnier оперу Мусоргского «Саламбо». Я недавно подумала, что, как молодая хозяйка, не сообразила туда отнести хотя бы чайник, что есть теперь в любой гостинице. То есть это для всех было обязательным — спуститься утром к нам за стол. И вот я начала себя ужасно упрекать, а на днях подумала: постойте, в общем-то, у этих ребят у всех были в кармане деньги, то есть, если бы это было им как-то не так, тут же бы тот же Володя Буковский пошел бы и из соседнего магазина приволок чайник. Так что, видимо, всем это было нужно и нравилось — эти наши застолья и бесконечные разговоры. Рядом, через несколько домов от нас, была большая барская квартира Наталии Михайловны Ниссен. У нее была там комната, которая так и называлась «комната Галича». До того как перебраться в Париж, Александр Аркадьевич, ее кум, всегда там останавливался. Пел у нее для друзей. Окуджава, как-то будучи в Париже, тоже был на ее многолюдном застолье и тоже пел нам.
Шпрингер умер в 1985 году, но «Континент» продолжал получать финансирование до 1989-го?
Да, наверно, до 1989-го. А потом нас оповестили, что совет Дома Шпрингера считает, что это совершенно не нужно. Вдова Шпрингера, Фрида занялась благотворительной помощью для России, они и ее друзья посылали туда целые грузовики медикаментов и продуктов. С Фридой с самого начала у нас сложились самые дружеские отношения. Еще лет 20 назад, она пригласила как-то меня с дочкой в Берлин, за обедом вспоминали старые времена.
Татьяна Максимова и Аксель Шпрингер, середина 1970-х
Владимир Емельянович поддерживал личные отношения со Шпрингером?
Конечно! Есть большая переписка, есть даже письма Шпрингера ко мне: «Ах, как жалко, Татьяна, что вас не было там-то…» Потом, я думаю, в 1980 году, муж родился в 1930-м, была круглая дата, и она широко отмечалась Шпрингером в Западном Берлине. Там был обед, потом вечер со всякими речами… Максимов туда пораньше поехал, были дела, а я прилетела и привезла с собой Ирину Алексеевну Иловайскую-Альберти, главную редакторшу «Русской мысли», и Ростроповича. Потом он мне с улыбкой сказал: «Ты знаешь, вообще-то, я со своей виолончелью первый раз во втором классе летел». Это был не укор мне, а скорее, говорило об его уважительном и бережном отношении к инструменту. Когда я брала билеты, мне это и в голову не пришло! Он там где-то пристроил ее у стюардесс.
Помню, в берлинском аэропорту, при выходе, нам повстречался человек в костюме клоуна со скрипкой в руке и Слава бросил ему на ходу: «Привет, коллега!»
Фотографии — из архива Т.В. Максимовой