Историк Василий Красноперов готовит к изданию исследование, посвященное первому из сталинских показательных процессов конца 1930-х годов — суду над Каменевым, Зиновьевым и другими в 1936 году. V.M публикует главу «Отель “Бристоль”» из новой книги Красноперова «Первый показательный».
Рассказывая о Троцком в контексте первого московского процесса, нельзя не остановиться на инциденте с отелем «Бристоль» [1], фигурировавшим в показаниях Гольцмана. Ложность этих показаний была неожиданно для обвинителей вскрыта независимым источником вскоре после окончания суда, и данный факт значительно способствовал закреплению в общественном мнении вывода о фальсификации всего процесса «троцкистско-зиновьевского центра». В целом, надуманность показаний о встрече в несуществующем отеле почти ни у кого из независимых наблюдателей того времени не вызвала особых сомнений (если не считать попытки подкрепить эти показания «доказательствами», предпринятой в 1937 году коминтерновскими кругами, о чем будет сказано дальше). Тем более, что несколько лет спустя показательные процессы были оттеснены в общественном сознании на задний план другими, более масштабными историческими событиями. К радикальному пересмотру вывода о том, что показания Гольцмана были сфальсифицированы чекистами, приступили сравнительно недавно – в рамках общей кампании по отрицанию сталинских репрессий.
Отель «Бристоль» открылся в 1901-1902 году на Ратушной площади Копенгагена, а в 1917 году закрылся навсегда, после чего здание было продано страховой компании и переделано под офисы. Мировая общественность впервые узнала об этом 1 сентября 1936 года, когда в датской газете «Социал-демократен» появилась следующая заметка:
По странной случайности Копенгаген оказался втянут в недавно завершившийся московский процесс. Неоднократно в ходе так называемых допросов Копенгаген упоминался как очаг подготовки покушений на самого Сталина и других лиц. Однако те крайне скудные подробности, которые приводятся в связи с упоминанием Копенгагена, звучат далеко не убедительно.
Так, согласно «Правде» от 22 августа, обвиняемый – и ныне уже расстрелянный – Э. Гольцман на допросе 21 августа утверждал, что однажды в ноябре 1932 года встретился в Берлине с сыном Троцкого Седовым и тот предложил ему поехать в Копенгаген для беседы с Троцким. Об этой поездке Гольцман показывает на допросе: «Я согласился. Но заявил ему (Седову), что ехать вместе нам нельзя по конспиративным соображениям. Я условился с Седовым, что через два-три дня я приеду в Копенгаген, остановлюсь в гостинице “Бристоль”, и мы там встретимся. Прямо с вокзала я пошел в гостиницу и в фойе встретился с Седовым».
Далее Гольцман рассказывает, как они с Седовым около десяти часов утра поехали к Троцкому, который в конце продолжительной беседы сказал Гольцману: «Нужно убрать Сталина!»
То обстоятельство, что двое столь законспирированных русских якобы договорились встретиться ранним утром в вестибюле гостиницы, звучит не слишком правдоподобно. Но уж вовсе безумным это выглядит, если местом встречи должен был стать отель «Бристоль», который, как известно, закрылся за много лет до 1932 года – а именно осенью 1917 года – и с тех пор ни разу не возрождался вплоть до самого московского процесса 1936 года.
Возможно, законспирированный Гольцман и знал, что в Копенгагене во время мировой войны существовал весьма известный в определенных международных кругах отель «Бристоль» – может быть, он и сам останавливался там в те бурные годы. Но того, что этот большой, роскошный отель закрыт, ни он, ни его обвинители явно не учли.
Целый ряд других несуразностей также мог бы быть опровергнут из-за границы – если бы только допросы не гнали форсированным маршем и если бы спустя всего пару дней процесс внезапно не завершился смертным приговором и расстрелом всех 16 подсудимых.
По-настоящему проведенный судебный процесс – с допуском иностранных социалистов и независимых адвокатов для проверки выдвинутых обвинений – продлился бы значительно дольше и наверняка привел бы к совершенно иным результатам. Весьма вероятно, что тогда уже и некоторые из обвинителей оказались бы на скамье подсудимых [2].
Английская пресса (в лице «Манчестер гардиан») сообщила о казусе с «Бристолем» лишь 17 сентября [3]. Но сам Троцкий, находившийся в Норвегии, по-видимому, узнал об этом гораздо раньше. Ведь в день публикации заметки, 1 сентября 1936, норвежская либеральная газета «Дагбладет», выходившая днем, слово в слово перепечатала ее из утреннего датского «Социал-демократен», добавив красивый заголовок: «Важнейшее звено в цепи доказательств московского процесса – заведомая фальшивка». А 12 сентября 1936 года Седов писал Троцкому из Парижа:
Ты, наверное, знаешь, что в Копенгагене вообще не существует отеля «Бристоль»! Известный отель «Бристоль» существовал до 1917 года, а затем был снесен. Об этом была опубликована статья в датской газете «Социал-демократ» (1 сентября), статью эту я отправил маме с короткой запиской от себя по адресу в Хёнефоссе. При этом следует отметить, что отель «Бристоль», я думаю, был единственным местом, с точностью указанным на процессе. Лгать – нелегкая работа! [4]
Понятно, что обсуждение инцидента с показаниями о несуществующем отеле не ограничивалось рамками частой переписки. Очень скоро на инцидент откликнулись публицисты. Одним из первых стал Фридрих Адлер, подписант разъярившей Сталина телеграммы, посланной социалистами председателю СНК СССР в разгар московского процесса. Направленность памфлета Адлера, посвященного августовскому процессу, явствовала из его названия: «Московский процесс ведьм», – а поводом для его написания послужила пропагандистская статья Георгия Димитрова в «Правде» под названием «Защищать подлых террористов – значит помогать фашизму» [5]. На русском языке памфлет был опубликован в двух октябрьских номерах «Социалистического вестника» [6]; в номере за 10 октября указывалось, что перевод на русский сделан с рукописи. В разделе памфлета, озаглавленном «Откровенно фальшивый свидетель», Адлер писал:
Эта гостиница «Бристоль», в которой Гольцман по его показаниям встретился с сыном Троцкого в 1932 году, действительно значится в довоенном датском Бэдекере на первом месте среди копенгагенских отелей. В путеводителях послевоенного времени ее уже нет, – потому что в 1917 году она была снесена и с тех пор отстроена не была. Это маленькое обстоятельство, не оставляющее никаких сомнений насчет правдивости «сознания», было установлено уже после того, как лишенный возможности предстать перед апелляционной инстанцией Гольцман был расстрелян… Но этим заведомо лживые «признания» Гольцмана не исчерпываются: Седов, сын Троцкого, которого Гольцман будто бы встретил «в фойе» отеля «Бристоль» и который отвез его в Копенгаген в квартиру Троцкого, имеет возможность неопровержимо доказать, что не был в Копенгагене во время пребывания там Троцкого, и даже более того – Седов вообще никогда в жизни не был в Копенгагене! [7]
Тут нелишним будет упомянуть, что еще до публикации памфлета, 29 сентября 1936 года, Адлер имел личную двухчасовую встречу с Седовым специально для обсуждения показательного процесса [8]. Седов и сам в от время работал над большой статьей о процессе, его предыстории и значении; впоследствии она была помещено в № 52-53 «Бюллетеня оппозиции», вышедшем в октябре 1936 – практически одновременно с первой частью памфлета Адлера. В ней Седов вслед за датским «Социал-демократом» писал, что гостиницы с названием «Бристоль» в Копенгагене не существовало с 1917 года; на этом основании он приходил к выводу, что показания Гольцмана (как и всех других подсудимых) сфальсифицированы ГПУ. Поскольку Седов являлся лицом заинтересованным, упомянутым в приговоре московского суда, он свое авторство скрыл, и материал был сперва выпущен анонимно [9]. Адлер же был сторонним наблюдателем, своего авторства не скрывал; к тому же он, как позже писал Седов отцу, не выражал сомнений и не ограничился протестом, а решительно выступил на стороне Троцкого, что имело большое значение «как моральное свидетельство». Этим он вызвал на себя огонь коминтерновской критики.
Впрочем, сталинцы долго не находили, чем возразить. В Англии просоветский (и существующий на советские деньги) «англо-русский парламентский комитет» издал было отчет о процессе, в котором упоминание об отеле «Бристоль» вообще отсутствовало; отчет был снабжен предисловием присутствовавшего на процессе королевского адвоката Д. Н. Притта, полностью оправдывавшего судебное убийство. Но после выхода в свет официального советского издания отчета на английском языке, где отель «Бристоль» все же фигурировал, данная публикация потеряла всякую ценность. В конце концов помогли датчане: 29 января 1937 года – аккурат в день окончания второго московского показательного процесса – в коминтерновской пресс была начата контркампания. Орган датской компартии «Арбейдербладет» опубликовал статью своего главного редактора Мартина Нильсена [10] под названием «Троцкистская ложь разоблачена: “Бристоль” существует!» [11]. Утверждение Адлера о том, что Седов не был в Копенгагене, полностью игнорировалось, а основным посылом статьи (за исключением компромата на самого Адлера) служило утверждение, будто Гольцман на самом деле встретился с сыном Троцкого в копенгагенском «Гранд-отеле», приняв его за «Бристоль» из-за бросающейся в глаза вывески над входом в одноименное кафе, располагавшееся в одном здании с отелем; сам «Гранд-отель» находился в нескольких минутах ходьбы от центрального вокзала, что соответствовало показаниям Гольцмана на суде [12]. Нильсен сообщал, что кафе «Бристоль» открылось в 1924 году в той части здания, которая лишь после реконструкции 1936 года стала вестибюлем отеля в результате переезда кафе в соседний дом. Нильсен также сообщал, что над входом в кафе установлена хорошо заметная неоновая вывеска с его названием. В статье также утверждалось, что кафе в течение ряда лет было местом сборищ датских и иностранных троцкистов; поэтому у Нильсена, дескать, «нет никакого сомнения» в том, что когда Гольцман в своих показаниях на суде заявил: «Прямо с вокзала я пошел в гостиницу и в фойе встретился с Седовым», – то он имел в виду именно фойе «Гранд-отеля». Приводил Нильсен и архитектурный план первого этажа здания, из которого следовало, что помещение кафе и вестибюль отеля были в 1932 году соединены между собой дверным проемом.
Статья Нильсена (в части, касающейся отеля «Бристоль») вслед за публикацией в Дании была воспроизведена или откомментирована в других коминтерновских изданиях – в швейцарском «Рундшау» [13] от 11 февраля, в американской «Дейли уоркер» от 12 февраля, в американском журнале «Нью мэссиз» от 2 и 9 марта 1937 года.
«Дейли уоркер», к примеру, уверял, что Адлер, «один из основных самоназначенных защитников Троцкого»,
практически весь свой памфлет основал на «несуществовании» отеля «Бристоль», закрывшегося в 1917, тогда как Гольцман показал, что встретился с Седовым в отеле «Бристоль» в 1932. Этот троцкистский «аргумент» разбивается вдребезги органом датских коммунистов «Арбейдербладет», и троцкистская защита в этом пункте тонет, как и во всех других пунктах. В ответ на крючкотворство Адлера Мартин Нильсен, главный редактор газеты, указывает на то, что в непосредственной близости от копенгагенского «Гранд-отеля» находится кафе «Бристоль», название которого, подсвеченное неоновыми огнями, и ныне (как и в 1932 году) красуется на вывеске рядом с отелем. Кафе «Бристоль» печально известно в Дании как место сборищ датских и иных троцкистов. Кроме того, у копенгагенского «Гранд-отеля» и кафе имеется общий вход. Поэтому любой правдоискатель без труда поймет: Гольцман, вступивший в сговор с Седовым и встретившийся с ним в кафе «Бристоль», ошибочно решил, что отель и кафе суть одно и то же. Каждый юрист знает, что на суде самые правдивые истории – это те, в которых там и сям рассыпаны крошечные ошибки суждения или наблюдения. И, наоборот, надуманный сюжет, сочиненный с целью обмана, в этом отношении обычно безупречен. Настолько ненадежна защита Троцкого, что он вынужден прибегать к явному и дешевому трюкачеству, придираясь к легко объяснимой ошибке в названии, которая понятна любому жителю Копенгагена и легко может быть сделана иностранцем. Тем самым Троцкий хочет оградить себя от обвинения в подготовке убийств и контрреволюционных действий против СССР, от которого у него нет защиты [14].
Не ограничившись этим, «Дейли уоркер» поместил 3 марта «радиофотографию» (переданную по радиосвязи и отретушированную копию фотографии, опубликованной Нильсеном в «Арбейдербладет» 29 января 1937 года) под заголовком «Отель «Бристоль» в Копенгагене”; подпись под фотографией, впрочем, гласила, что на ней изображено кафе «Бристоль», «где Э. С. Гольцман, подсудимый на первом процессе троцкистов прошлым летом в Москве встречался с сыном Льва Троцкого». Также отмечалось, что вход в кафе «Бристоль» служит входом и в «отель Копенгаген» [15].
Тема была подхвачена издаваемым в США советским журналом «Совьет Раша тудей» [16], который поместил в мартовским номере ту же «радиофотографию» под тем же заголовком, что и «Дейли уоркер», отметив, что фотография специально получена из столицы Дании 22 февраля 1937 года. В описании к фотографии также утверждалось, что именно в изображенном на фотографии кафе «Бристоль» произошла встреча Гольцмана с Седовым, и сообщалось, что на момент этой встречи кафе и «Гранд-отель» имели общий вход.
Вбросив сюжет с кафе «Бристоль», коминтерновская пресса приступила к непосредственному его использованию в пропагандистских целях. В качестве примера можно привести фрагмент статьи, опубликованной газетой «Лайсве» («Свобода») – органом литовской секции компартии США. Критикуя недавнее выступление в Чикаго редактора социал-демократической газеты П. Григайтиса с лекцией о процессах троцкистов в Москве, «Лайсве» уверяла, что тот, рассказывая о показаниях Гольцмана, ввел слушателей в заблуждение:
Из речи Григайтиса следует, будто Троцкий, его сын Седов, Гольцман и другие собрались в отеле «Бристоль» «и сообща составили заговор с целью свержения советской власти», но это неправда. Гольцман показал, что он в отеле «Бристоль» лишь встретил Седова, и уже оттуда они отправились к Троцкому. По поводу «отсутствия» отеля «Бристоль» мы уже писали. В Копенгагене, у Центрального железнодорожного вокзала, находится «Гранд-отель», к которому в 1932 году примыкало кафе «Бристоль». В это кафе в 1932 году можно было попасть только из гостиницы (сейчас, говорят, уже сделан отдельный вход). Буквы на вывеске кафе «Бристоль» крупные и подсвечены электричеством. Они более заметны, чем вывеска самой гостиницы (читатели могут увидеть снимок этого места в мартовском номере журнала «Совьет Раша тудей», стр. 7. Упомянутый снимок был передан компанией Radio Corporation of America 22 февраля с. г.). В кафе «Бристоль» постоянно собирались троцкисты – как датские, так и прибывшие из других мест. Очевидно, Гольцман именно поэтому и принял саму гостиницу за отель «Бристоль». Вот как обстоит дело с гостиницей. Хотя мы об этом уже писали и давали разъяснения, Григайтис, видимо, не обращает на это никакого внимания. Для него чистая правда всё, что ни напишут троцкисты. Наконец, чего стоит аргумент П. Григайтиса о том, что «сына Троцкого не было в Дании»? Кто же ему это сказал? Видимо, он вычитал это где-нибудь в хёрстовской или троцкистской прессе. Но кто же этому поверит? [17]
Между тем сторонники Троцкого в рамках подготовки к контрпроцессу тоже собирали данные о злополучном кафе «Бристоль». В апреле 1937 года были оформлены две нотариально заверенные декларации по данному вопросу. Одна из них – американцами, супругами Эстер и Би Джей Филд, а другая – датчанином Викельсё Йенсеном. Декларация супругов Филд была довольно обширной и касалась многих вопросов, далеких как от кафе «Бристоль», так и от копенгагенского визита Троцкого. Тем не менее, супруги утверждали, что, приехав 23 ноября 1932 года в Копенгаген, они тут же направились в «Гранд-отель», расположенный на Вестерброгаде поблизости от вокзала, и поселились там. В марте 1937 супруги увидели радиофотографию гостиницы в журнале «Совьет Раша тудей». Они описывают ее так:
Во многом это примечательная фотография. Даже если объяснять размытость изображения исключительно последствиями передачи по радио (тут невольно задумаешься, а нужна ли была эта радиопередача), на ней чрезвычайно ярко выделено слово «отель» на большой вертикальной вывеске, а также четко видны буквы, складывающиеся в слово «Бристоль», тогда как слово «кафе» рядом со словом «Бристоль» менее заметно на сером фоне. Нет никаких сомнений в том, что с фотографией что-то неладно – два слова выделяются по яркости, тогда как остальное изображение тонет в дымке, а вывеска над входом в отель совершенно не читается, что по всем признакам свидетельствует о ретуши. Но это еще не самый примечательный факт. Окна и нижняя часть здания у входа в отель полностью закрыты большим черным пятном. Тому есть причина. Рядом со входом в отель, на том месте, где на фотографии видно большое черное пятно, как раз и находится вход в кафе, расположенное рядом с «Гранд-отелем». И ЭТО НЕ КАФЕ «БРИСТОЛЬ»! На самом деле кафе «Бристоль» находится не по соседству, а через несколько дверей, на приличном расстоянии от отеля; оно никоим образом не являлось частью отеля и никакой дверной проем не соединял это кафе (кондитерскую, как назвали бы это заведение у нас) с «Гранд-отелем». Никто из постояльцев копенгагенского «Гранд-отеля» не смог бы спутать его с отелем «Бристоль» или прийти к выводу, что отель «Бристоль» вообще существует. Равным образом невозможно связать кондитерскую под названием «Кафе “Бристоль”» с «Гранд-отелем» или вообще с каким бы то ни было отелем. Кстати, мы покупали кондитерские изделия в кафе «Бристоль» и можем определенно заявить, что там нет ни вестибюля, ни фойе, ни приемной, как в «Гранд-отеле» или любой другой гостинице, и его ни в коем случае нельзя принять за отель, и войти в отель через него тоже нельзя [18].
Супруги Филд добавляли, что никаких датских троцкистов они не встречали, и выражали сомнения по поводу наличия таковых в Дании.
Декларация Йенсена, в отличие от аффидевита супругов Филд, касалась исключительно кафе «Бристоль». Йенсен заявлял себя бывшим председателем студенческой социал-демократической организации, пригласившей Троцкого в Данию. Прочитав статью в номере газеты «Арбейдербладет» от 29 января 1937 года, Йенсен решил проверить изложенные Нильсеном факты. Йенсен признал эти факты в целом соответствующими действительности, но с оговоркой:
Приведенный в «Арбейдербладет» план помещений в общих чертах соответствует их тогдашнему состоянию, с той однако разницей, что вход в кондитерскую «Бристоль» находился не непосредственно рядом с газетным киоском, как показано на рисунке, а правее (если смотреть с улицы), так что, чтобы попасть в кондитерскую, нужно было пройти через расположенный справа (если смотреть с улицы) магазин. Обозначенный на рисунке как вход в кондитерскую проем был окном, которое летом, однако, было полностью открыто до самого пола, но зимой, то есть во время пребывания Троцкого в Копенгагене (ноябрь-декабрь 1932), было закрыто [19].
Йенсен также выяснил, что «Гранд-отель» и кафе «Бристоль» являются отдельными фирмами, причем в 1932 году хозяин отеля сам управлял им, а его супруга была владелицей кафе «Бристоль». Тем не менее, по утверждению Йенсена,
оба заведения управлялись и управляются совершенно самостоятельно и независимо друг от друга, что подтверждается, например, следующими деталями. Посыльные отеля и кондитерской, соответственно, носили разную ливрею разных цветов и разные фуражки с соответствующими названиями. Посетителей кондитерской обслуживали официантки, которые работали только там, в то время как обслуживание в ресторанах и т.д. отеля осуществлялось официантами. Все чашки, прочая фарфоровая посуда, столовые приборы и т.д. были помечены названием соответствующего предприятия, и они строго разделялись, хотя имелась общая моечная кухня. Во всех номерах отеля и во всей его рекламе использовалось только название «ГРАНД-ОТЕЛЬ», но ни в коем случае не «БРИСТОЛЬ», и на всех бланках и формулярах отеля, в номерах и в фойе было напечатано только название «Гранд-отель». Если гость отеля что-то заказывал в кондитерской, он должен был немедленно оплатить это наличными, в то время как еда, заказанная в отеле, как обычно, записывалась на счет гостя [20].
Уделил внимание Йенсен и вопросу о связи помещений кафе и отеля:
Как показано на рисунке в «Арбейдербладет», между вестибюлем «Гранд-отеля» и служебными помещениями кондитерской «Бристоль» существовала соединительная дверь. Эта дверь была оснащена матовым стеклом, ею пользовался в основном персонал отеля, и гости редко проходили через нее; не в интересах отеля было указывать своим гостям на существование кондитерской, поскольку в столовых отеля также продавались пирожные и т.д., причем по несколько более высокой цене [21].
Из всего установленного им Йенсен делал следующий вывод:
По свидетельствам гостиничного персонала, «Гранд-отель» никогда не считал кондитерскую одним из своих подразделений, он также ничего не делал для того, чтобы создать такое впечатление у своих гостей, и, по заявлению инспектора отеля, нормальный человек вообще не мог бы перепутать эти заведения, так что в результате этой путаницы не мог возникнуть никакой отель «Бристоль» [22].
Из-за развернутой сталинцами газетной кампании инцидентом с отелем «Бристоль» была вынуждена заниматься комиссия Дьюи, которой предстояло определить виновность Троцкого в совершении деяний, инкриминированных ему государственным обвинителем на московских показательных процессах 1936 и 1937 годов. Вопрос о злополучном отеле рассматривался на двух заседаниях комиссии 12 и 13 апреля 1937 года; по данным комиссии, было изучено «5 документов и аффидевитов по поводу отеля «Бристоль» [23] (аффидевит Йенсена был оформлен лишь 15 апреля, и поэтому на заседаниях комиссии не обсуждался). Практически с самого начала связь вопроса о несуществующем отеле с вопросом о пребывании Седова в Копенгагене стала очевидной. Если бы удалось убедительно показать, что Седова в Копенгагене в интересующий комиссию период не было, то вопрос об отеле был бы автоматически снят, так как фальшь показаний Гольцмана стала бы очевидной. Троцкий предъявил комиссии телеграмму своей жены, адресованную французскому министру иностранных дел Эррио с просьбой о выдаче визы Седову и телеграфное распоряжение Эррио французскому консулу о выдаче этой визы. Кроме того, в распоряжении у комиссии оказалось большое количество свидетельских показаний об отсутствии Седова в рассматриваемый период в Копенгагене (22 документа) и его присутствии в Берлине (8 документов). Из области фактов коминтерновская пресса могла противопоставить этому лишь показания Гольцмана и статью Нильсена в «Арбейдербладет». Адвокат Троцкого представил комиссии перевод показаний Гольцмана, фотографию «Гранд-отеля» и кафе «Бристоль», опубликованную в журнале «Совьет Раша тудей», план-схему помещений отеля и кафе, перепечатанный из «Арбейдербладет» швейцарским коминтерновским журналом «Рундшау». Затем он зачитал фрагмент из декларации супругов Филд, где те ошибочно утверждали, что между отелем и кафе «Бристоль» располагалось еще одно безымянное кафе. Также было зачитано заявление Филдов, что кафе «Бристоль» невозможно было спутать с отелем из-за отсутствия в нем фойе, вестибюля и т. п. Кроме того, адвокат обратил внимание на абсурдность утверждения о том, будто кафе «Бристоль» служило местом сборищ троцкистов, и привел примеры публичных заявлений Троцкого, исключавших приписываемые ему террористические устремления.
Разглядывая план-схему и нечеткую фотографию, на которой трудно было что-либо как следует разобрать, члены комиссии все же усомнились в справедливости утверждения супругов Филд о наличии безымянного кафе между отелем и кондитерской «Бристоль». Тем более, что план помещений первого этажа здания вроде бы не соответствовал тому, что было изображено на фотографии. Однако обсуждение этого момента сразу же закончилось, толком не начавшись – не все члены комиссии были сильны в чтении архитектурных планов. Да и сам Троцкий не вполне понимал, что показано на опубликованном в «Рундшау» чертеже. Во время изучения плана-схемы произошел забавный диалог:
Голдман: На этом наброске якобы показана связь между «Гранд-отелем» и кафе «Бристоль», причем видно, что кафе «Бристоль» вроде бы расположено вплотную к «Гранд-отелю» и, если я не ошибаюсь, со входом из отеля, «Гранд-отеля», прямо в кафе «Бристоль».
Троцкий: Позвольте, это не вход. Это крест…
Столберг: Это похоже на дверь.
Троцкий: Не уверен.
Голдман: Пусть члены комиссии сами посмотрят. Г-н Рюле читает по-немецки, и он сможет пояснить членам комиссии, что именно там обозначено.
ЛаФоллетт: Здесь на скандинавском.
Столберг: Сам материал на немецком [24].
Рис. 1. План-схема помещений фойе «Гранд-отеля» и кафе «Бристоль»
Условное обозначение вращающейся двери Троцкий принял за перечеркнутый крест-накрест вход и, видимо, решил, что настоящий, действующий вход в отель находится с другой стороны здания. Своим наблюдением, что выходы из отеля и кафе якобы ведут на разные улицы, он даже поделился на заседании комиссии 17 апреля 1937 года, выступая с заключительным словом, подготовленным, разумеется, заранее. При этом он заметил, что Гольцман мог спутать отель с кафе только до встречи с Седовым, а во время встречи путаница разъяснилась бы, и настоящее название отеля прочно осело бы в памяти Гольцмана из-за случившегося конфуза. Поэтому, считал Троцкий, после встречи Гольцман не стал бы путать название отеля с названием кафе.
Формулируя выводы своего исследования, комиссия встала на сторону Троцкого, фактически повторив его аргументацию. Сперва были приведены два возможных объяснения случившемуся: Гольцман договорился с Седовым встретиться в отеле, который он ошибочно считал «Бристолем»; или же договоренность с Седовым была о встрече в кондитерской «Бристоль». При этом, заявляла комиссия вслед за Троцким, требовалось бы решить, где же они в итоге встретились: в фойе без «Бристоля» или в «Бристоле» без фойе. Существовала, по мнению комиссии, и третья версия: Гольцман мог перепутать отель с кафе. Но такая ошибка сбила бы с толку Седова, никогда не бывавшего в Копенгагене: он бы искал Гольцмана в отеле «Бристоль» и каким-то чудом нашел бы его либо в кондитерской, либо в «Гранд-отеле». В такой ситуации Гольцман мог ошибаться лишь до встречи, а после разъяснения ошибки, нелепая ситуация ему бы надолго запомнилась, и на суде он не стал бы показывать о встрече в отеле «Бристоль». Наконец, по четвертой версии нужно было исходить из того, что кафе «Бристоль» было хорошо известно троцкистам, и его название прочно ассоциировалось с отелем. Но, во-первых, как установила комиссия (пусть и не совсем правильно), это были два отдельных друг от друга заведения, а, во-вторых, если троцкисты хорошо знали кафе, то зачем же им было ассоциировать его с другим заведением, которое и называлось по-другому? Так не бывает, утверждала комиссия, приводя в пример известное парижское «Кафе де ля Пэ», расположенное на первом этаже парижского «Гранд-отеля». Да и не стали бы Гольцман и Седов встречаться в столь известном месте.
Комиссия не настаивала, однако, на стопроцентной своей правоте в вопросе взаимного расположения отеля и кафе. Она считала, что гораздо убедительнее имеющиеся у нее доказательства отсутствия Седова в Копенгагене в изучаемый период. Фактически, члены комиссии выразили уверенность, что именно это утверждение Троцкого полностью доказано:
Даже если мы предположим, что Троцкий сумел бы увидеться с Гольцманом незаметно от своих друзей, постоянно окружавших его, факт остается фактом: Седов не мог отвезти Гольцмана к Троцкому. Но Гольцман очень точен в своих показаниях по этому пункту; он также упоминает многократные появления Седова во время разговора. Таким образом он переводит всю беседу в область воображаемого… Поэтому мы признаем, что представленные доказательства неопровержимо устанавливают: (1) что Седов не был в Копенгагене во время визита Троцкого в город; (2) что Гольцман не встречался с Седовым и не ездил с ним к Троцкому; (3) что Гольцман не виделся с Троцким в Копенгагене [25].
* * *
Автор современного исследования, посвященного инциденту с отелем «Бристоль» [26], Свен-Эрик Хольмстрём, с самого начала утверждает, что его целью является получение новых доказательств в связи с копенгагенским отелем «Бристоль»; интерес к предмету исследования автор объясняет тем, что инцидент с отелем чаще всего используется для доказательства «фальсификации» московских показательных процессов. Он дает краткое описание всех трех процессов, а также контрпроцесса, организованного Троцким. Ссылаясь на работы историков так называемой «тоталитарной» школы (Р. Конквеста, Р. Такера и С. Монтефиори), Хольмстрём уверяет, что все они использовали инцидент с отелем «Бристоль» в поддержку версии о том, что показания подсудимых на процессе были сфальсифицированы. Оппонируя им, он утверждает, что в таком виде эта версия нелепа и сама по себе не может служить доказательством чего бы то ни было, так как нельзя исключать ошибки памяти и т. п. через много лет после событий. Тем не менее, автор признает, что проблема «несуществующего» отеля требует решения. Ведь все западные ученые, по мнению Хольмтрёма, строили свои гипотезы о фальсификации показаний Гольцмана на основе лишь двух источников: отчета комиссии Дьюи и мемуаров Александра Орлова. Оба этих источника Хольмстрём счел ненадежными. Уличить Орлова во лжи было нетрудно, и поэтому Хольмстрём уделил гораздо больше внимания «разоблачению» комиссии Дьюи и особенно свидетелей со стороны Троцкого – супругов Филд.
Кроме того, Хольмстрём постарался добыть «новые доказательства» по рассматриваемому вопросу, благо он анонсировал их в названии своей работы. Таковыми стали найденные им данные из телефонных справочников Копенгагена и датских торговых справочников Крака, благодаря которым он смог подтвердить сведения, содержавшиеся в аффидевите Йенсена – «Гранд-отелем» и кафе «Бристоль» действительно располагались в 1932 году по одному адресу – Вестерброгаде 9А; Йенсен к тому же сообщил, что и управлялись они членами одной семьи – супругами (Андресен). Также Хольмстрём разыскал старые фотографии отеля и кафе, чтобы с их помощью еще раз подтвердить, что в 1932 году кондитерская «Бристоль» вплотную прилегала к «Гранд-отелю», а также использовать их для дискредитации показаний свидетелей со стороны Троцкого. Разоблачить Филдов было довольно легко: они утверждали, что в 1932 году сами останавливались в «Гранд-отеле» и покупали сладости в кондитерской «Бристоль», но при этом допустили серьезную ошибку в описании взаимного расположения отеля и кондитерской и к тому же придумали еще одно кафе без названия, якобы расположенное в непосредственной близости от «Гранд-отеля», – там, где в 1932 году должна была находиться кондитерская. Столь грубая ошибка, да еще в пользу Троцкого, вызывала серьезные подозрения. Йенсен же ошибочно утверждал, что попасть в кондитерскую «Бристоль» можно было лишь пройдя через расположенный справа от отеля магазин (у Хольмстрёма этот магазин почему-то трансформировался в «газетный киоск и два магазина»). Однако дискредитация свидетельских показаний Филдов и Йенсена не позволяет автоматически опровергнуть выводы комиссии Дьюи по поводу ложности показаний Гольцмана, так как приведенные в них сведения не являются ключевыми для версии, выдвигаемой Хольмстрёмом.
Хольмстрём предлагает три возможных объяснения показаниям Гольцмана: 1) показания сфальсифицировали чекисты; 2) показания сфальсифицировал сам Гольцман; 3) Гольцман сказал правду, но перепутал «Гранд-отель» и «Бристоль». Доказывать свой тезис о верности третьей гипотезы Хольмстрём начинает с опровержения первых двух.
По мысли Хольмстрёма фальсификацию показаний возможно было осуществить лишь так, как это описано в мемуарах чекиста-невозвращенца Александра Орлова; тот утверждал, что в НКВД перепутали и вписали в показания Гольцмана гостиницу «Бристоль», находившуюся в Осло, а не в Копенгагене [27]. На основании этого допущения Хольмстрём развивает следующую аргументацию:
Если бы НКВД сочинил историю и вложил ее в уста Гольцмана, это означало бы, что 1. НКВД придумал отель под названием «Бристоль», 2. поместил его вблизи копенгагенского вокзала, где по чистой случайности сложилась следующая ситуация: 3. существовал реальный отель при которым имелось кафе (а) в непосредственной от него близости, (б) с названием «Бристоль», (в) и с большой вывеской «Бристоль» над входной дверью; при этом (г) над входом в отель заметная вывеска отсутствовала; кроме того (д) этот отель и кафе «Бристоль» были соединены дверным проемом и (е) принадлежали одному хозяину, из-за чего этот хозяин не испытывал неудобств в связи с путаницей в названиях кафе и отеля. Совпадений слишком много; на одном лишь этом основании можно отвергнуть гипотезу о том, что данный сюжет придуман НКВД [28].
На том же зыбком основании Хольмстрём отбрасывает и вторую гипотезу.
Описанный им способ фальсификации далеко не единственный, и в иных случаях совпадения не играют практически никакой роли. Достаточно чекистам было, к примеру, воспользоваться старым, довоенным справочником-путеводителем, в котором «Бристоль» фигурировал на самом видном месте, – и показания Гольцмана выглядели бы точно так же, как они выглядят в действительности. Ведь ситуация, описанная Хольмстрёмом, существовала на самом деле лишь за одним исключением – отель «Бристоль» был закрыт в 1917 году. Чекистам не надо было ничего изобретать. Им нужно было лишь подобрать гостиницу близ вокзала – под этот критерий подходили как «Бристоль», так и «Палас», упомянутый в показаниях Бермана-Юрина. До 1917 года реальный «Бристоль» был расположен на Ратушной площади в 10 минутах ходьбы от вокзала (хотя здание «Гранд-отеля» располагается еще ближе к вокзалу, в довоенных справочниках он, по понятным причинам, не упоминается), и в путеводителе Бедекера по Норвегии, Швеции и Дании за 1903 год [29] при перечислении копенгагенских отелей, расположенных рядом с центральным вокзалом, на первом месте указан отель «Бристоль». Но Хольмстрём почему-то эти обстоятельства в расчет не берет и свято верит, что в НКВД не фальсифицировали показаний – чекистов, мол, оболгал Орлов.
Таким образом, несмотря на несостоятельность своих аргументов, Хольмстрём делает вывод, что первые две гипотезы опровергнуты и, следовательно, в любом случае верна третья гипотеза, которую для пущей убедительности следует лишь подкрепить «доказательствами». Но и здесь у него выходит совершенно неубедительно.
Гольцман, согласно его же показаниям, приехал в Копенгаген из Берлина на поезде. Ночной поезд, по данным Хольмстрёма, заимствованным из справочника с расписаниями железнодорожного и водного транспорта, прибывал в Копенгаген в 6:05 утра. Каким же образом Гольцман добрался до отеля в темноте (восход солнца в это время года приходился на 8 утра)? Отказывая чекистам в сочинительстве, Хольмстрём сам прибегает к нему:
Седов мог бы сказать Гольцману примерно следующее: «Когда прибудете в Копенгаген, воспользуйтесь выходом с вокзала на Вестерброгаде. Затем поверните налево, перейдите улицу. Увидите большую вывеску с названием “Бристоль”. Слева от вывески – вращающаяся дверь. Это вход в отель. Я буду ждать вас там». По нашему мнению, именно так Седов и должен был сказать. Других заметных знаков у входа в отель не было, и никак иначе определить, где находится вход в отель, было невозможно кроме указания на единственную приметную деталь здания – вывеску с названием «Бристоль» [30].
Для того, чтобы Седов мог все это сказать в Берлине, он должен был получить подробные инструкции от какого-нибудь единомышленника из Дании. Неужели ему не сообщили бы реального названия гостиницы, в которой предстояло остановиться [31]? К тому же неосмотрительно было бы полагаться на вывеску кафе в 6 часов утра, когда на улице еще темно. Но именно на вывеске кондитерской строит Хольмстрём свою версию.
Сначала он публикует фотографию здания отеля 1929 года [32]. В это время «Гранд-отель» еще был пансионом, поэтому вывески у него не было. На фотографии мы видим большую вывеску кафе «Бристоль».
Здание «Гранд-отеля» в 1929 году
Хольмстрём уверяет, что эта фотография сделана с точки, расположенной рядом с вокзалом, но это не так. Точнее будет сказать, что фотография сделана с точки, расположенной напротив вокзала, на противоположной от вокзала стороне Вестерброгаде. Также он отмечает на фотографии сигарный магазин справа от кафе и вход в пансион с «вращающейся дверью».
Существует фотография здания отеля, сделанная с того же ракурса в 1930 году [33].
Здание «Гранд-отеля» в 1930 году
Видно, что расположение вывески кафе не изменилось, т.е. пансион еще не стал отелем. Появился навес над окнами ресторана и киоск слева от сигарного магазина.
На фотографии здания предположительно 1930 года [34] (год можно определить по наличию на ней киоска слева от магазина и навеса над окнами ресторана), сделанной с другого ракурса, можно лучше рассмотреть отдельные элементы фасада здания.
Здание «Гранд-отеля» в 1930 году
Видно, что киоск закрывает собой половину левой витрины кафе «Бристоль» и часть вывески. Хорошо видна и входная дверь пансиона, и она не отнюдь не вращающаяся.
Следующая фотография из Копенгагенского госархива сделана 27 апреля 1931 года [35]. Она свидетельствует о том, что к тому моменту (а скорее всего, во второй половине 1930 года – это подтверждается справочником Крака за 1931 год) пансион стал отелем и получил соответствующую вывеску над входом. Входная группа отеля была реконструирована и, вероятно, именно тогда были добавлены навес и вращающаяся дверь. Нетрудно заметить, что уличный киоск исчез (переместился внутрь фойе отеля), исчезли и вывески кафе «Бристоль» и сигарного магазина «Свенд Ларсен & Ко.» (хотя, если верить справочнику Крака, сам сигарный магазин переехал в дом 11А лишь в 1932 году).
Улица Вестерброгаде и фрагмент здания «Гранд-отеля», 27 апреля 1931 года
К сожалению, найти фотографии отеля 1932 года не удалось, если не считать опубликованную Хольмстрёмом маленькую рекламную картинку с изображением отеля из торгового справочника Крака 1932 года, на которой видно, что в 1931 году на фасаде отеля, окнами выходившем на Ревентловсгаде и центральный вокзал, над окнами четвертого этажа был установлен большой горизонтальный светящийся знак с названием отеля. Этот знак хорошо заметен на фотографии 1933 года (видны и электрические лампочки на буквах) [36]. К сожалению, на этой фотографии не видно той части здания, где была расположена кондитерская «Бристоль», зато хорошо видна вывеска с названием отеля над входом, а также заметно отсутствие старой вывески кафе. В связи с переездом сигарной лавки фойе отеля расширилось, а кафе сместилось вправо, заняв помещения бывшего магазина. Теперь вывеска кафе занимала примерно то же место, что раньше было отведено под вывеску «Свенд Ларсен и Ко».
Здание вокзала (слева) и «Гранд-отель» (справа), 1933 год
Судя по сделанной в 1949 фотографии [37], на которой «Гранд-отель» запечатлен в вечернее время, знак над входом в отель был светящимся, и скорее всего на ночь его не выключали – ведь постояльцы прибывают в отель в любое время суток.
Таким образом, первое, что увидел бы выходящий из здания вокзала Гольцман в утренней темноте, была бы светящаяся горизонтальная вывеска «Гранд-отель Копенгаген» на боковом фасаде здания; если бы он пошел в направлении этой вывески, то через пару минут оказался бы на Вестерброгаде и увидел бы вход в отель со светящейся вывеской над ним. И только потом, если бы он почему-то миновал вход, он увидел бы новую вывеску кондитерской «Бристоль», смещенную вправо, подальше от входа в отель.
Здание «Гранд-отеля» со светящимися вывесками, 1949 год
Но Хольмстрёму это невдомек. Зато он без тени сомнения утверждает, что вывеска кафе была хорошо видна от вокзала, хотя это утверждение и далеко от истины. Фасад «Гранд-отеля», выходящий на Вестерброгаде, вообще не виден ни от одного из вокзальных выходов, в чем и сейчас легко можно убедиться [38]. В ответ на замечания критика Хольмстрём безапелляционно заявляет: «Джонс пытается утверждать, что невозможно было ошибиться и решить, что отель называется «Бристоль» несмотря на то, что на фотографии 1929 года, воспроизведенной в моей статье, единственный знак, видимый над входом в отель, это большая вывеска с названием “Бристоль”. Спорить с этим бесполезно» [39]. Не так уж бесполезно, если иметь перед собой фотографии отеля 1931, 1932, 1933 и 1935 [40] годов.
Здание «Гранд-отеля”, 1935 год. Вывеска кондитерской сместилась вправо, на фасаде появился вертикальный светящийся знак.
Конечно, Гольцман мог найти вход в «Гранд-отель» и без помощи вывесок (правда, и в этом случае обесцениваются все изыскания Хольмстрёма по поводу их расположения). Ошибиться дверью в столь ранний час было практически невозможно. Да даже в 8 утра [41] кафе «Бристоль» наверняка было еще закрыто; при отеле же имелись собственные заведения общепита.
В подобной ситуации становится совершенно избыточным и исследование вопроса о наличии прохода из фойе отеля в кафе. Ведь на суде Гольцман четко заявил, что сразу же прошел в фойе отеля, где встретился с Седовым, а уже затем они направились в кафе, где нужно было провести некоторое время – неприлично было ехать сразу к Троцкому в столь ранний час. В этих обстоятельствах совершенно не имело значения, каким образом они попали в кафе – прямо из фойе или через улицу. Не имеет значения и крайне сомнительная и ничем не подтвержденная информация Нильсена о том, что кафе «Бристоль» было обычным местом встречи датских и иностранных троцкистов [42].
Во всем доверяя чекистским фальсификаторам, Хольмстрём оказался в затруднительном положении: он должен был доказать не только возможность ошибки Гольцмана в названии гостиницы, но и сам факт этой ошибки. Этого Хольмстрёму сделать не удалось, как не удалось и привести реальных доказательств поездки Гольцмана и Седова в Копенгаген, поскольку их в природе не существует. Между тем вполне существуют (и Хольмстрём это нехотя признает) документальные доказательства пребывания Седова в Берлине во время визита Троцкого в Данию. Что касается Гольцмана, то в случае, если бы он действительно ездил в Копенгаген, советские органы легко могли бы представить соответствующие доказательства на суде. Ведь Гольцман на допросе в НКВД 5 июля 1936 года заявил, что перед поездкой за границу ему в СССР выдали второй, немецкий, паспорт, по которому он якобы и въехал в Данию. Ничего не стоило Вышинскому допросить Гольцмана об этом паспорте в судебном заседании, а еще лучше – предъявить этот паспорт с отметками о пересечении границ присутствовавшим в зале суда журналистам. Конечно, возник бы деликатный вопрос использования советским служащим подложного иностранного паспорта, но можно было бы придумать какую-нибудь легенду и представить этот документ как, скажем, полученный от «немецкой охранки» или от «троцкистов». Но этого сделано не было. Зато германский загранпаспорт Седова вполне доступен для исследователей [43]. Из него следует, что вид на жительство у Седова истекал 1 ноября 1932 и был продлен лишь 3 декабря 1932 года. Так что, как уже говорилось, ни о какой поездке за границу по этому паспорту не могло быть и речи – Седова бы просто не впустили назад в Германию. Тот факт, что Седов не ездил в Копенгаген, следует и из показаний Ольберга на суде [44]. Можно, конечно, предположить, что Гольцман в Копенгагене встречался не с Седовым, а с другим человеком, чье участие в «заговоре» он хотел скрыть на допросах. Но и это маловероятно с учетом того, что Гольцман не только выдал на следствии Гавена и своего давнего приятеля и коллегу Скурко, но также, если судить по протоколу допроса, по своей инициативе рассказал следователям о поездке в Копенгаген. К тому же, такое допущение во многом подрывает достоверность версии о путанице в названиях кафе и гостиницы.
Хольмстрём не ограничивается изучением географических и топологических аспектов ситуации с «Бристолем» и «Гранд-отелем». Как уже говорилось, он стремится доказать, что Гольцман давал на суде правдивые показания, а Троцкий и свидетели с его стороны сознательно лгали комиссии Дьюи, которая, в свою очередь, эту ложь постаралась прикрыть. Таким образом, Хольмстрём ставит под сомнение вывод комиссии Дьюи о невиновности Троцкого и в целом отказывает ей в доверии – в отличие от Военной коллегии Верховного суда СССР, которой он, по-видимому, полностью доверяет. Все это укладывается в рамки общей тенденции по обелению сталинского режима и отрицанию факта беззаконных массовых политических репрессий в СССР в 1930-е годы.
Хольмстрём никак не хочет признать, что без доказательств присутствия Седова в Копенгагене его «версия» о правдивых показаниях Гольцмана полностью разваливается. Ведь стоит лишь допустить, что Гольцман солгал насчет встречи с Седовым, – и все остальные его показания тоже автоматически становятся недостоверными. Между тем Хольмстрём откровенно избегает обсуждения вопроса о поездке Седова в Копенгаген. А вот столь презираемая им комиссия Дьюи строит свой вывод о невиновности Троцкого в том числе и на длинном перечне доказательств отсутствия Седова в Копенгагене и его присутствия в Берлине в дни, когда Троцкий был в Дании. В этот перечень входят показания свидетелей, документы, переписка между Седовым и его родителями, студенческие тетради и зачетная книжка Седова и т. д. Что же касается инцидента с отелем «Бристоль», то в отчете комиссия сказано буквально следующее:
Комиссия уже заявляла… что, поскольку, несмотря на неоднократные обращения, ей не удалось добиться участия советского правительства в расследовании, она вынуждена рассматривать материалы судебных процессов как изложение позиции обвинения. Широко распространявшиеся в печати Коминтерна и других изданиях, дружественных советскому режиму, предположения о том, что, хотя отеля «Бристоль» в Копенгагене не существовало, Гольцман на самом деле мог иметь в виду кафе-кондитерскую «Бристоль», остаются лишь предположениями. Они должны таковыми и оставаться, поскольку советское правительство, казнив Гольцмана, навсегда лишило его возможности объяснить свою ложь. Тем не менее, поскольку эти предположения получили широкое распространение и вместе с документами, призванными дать на них ответ, были представлены нам, мы считаем необходимым рассмотреть их, хотя, строго говоря, они не имеют прямого отношения к позиции обвинения и представляют собой своего рода полуофициальную ее апологию [45].
Апологетом Вышинского и Ульриха выступает и Хольмстрём. Парадоксальным образом он утверждает, что, оказывается, вовсе не НКВД, судьи Военной коллегии и прокурор СССР, а именно Троцкий и Седов лгали, манипулировали фактами и свидетелями и вообще пускались во все тяжкие, стремясь опорочить правдивые показания, прозвучавшие на московских показательных процессах. Не утруждая себя доказательствами [46], Хольмстрём обходит вопрос о пытках во время следствия в НКВД, сужая это понятие до физического воздействия и как бы «забывая» о том, что к обвиняемым по делу «троцкистско-зиновьевского центра» применялось в основном воздействие моральное (разговоры о «партийном долге», внушение мнимой вины, угрозы расстрелом, угрозы расправы с членами семьи), а также лишение сна в сочетании с многочасовыми допросами.
Что касается свидетелей со стороны Троцкого, то любые ошибки в их показаниях, данных через несколько лет после событий, Хольмстрём объясняет злонамеренным сговором между ними и Троцким. По Хольмстрёму, все возможные личные устремления свидетелей (такие как, например, желание говорить правду и беречь свою репутацию) уступали их необъяснимой и непреодолимой потребности подчиниться воле Троцкого.
Не мог Хольстрём обойти молчанием и сенсационный вопрос о якобы сформированном в 1932 году оппозиционном блоке. Ссылаясь на работы П. Бруэ и Дж. Арч Гетти, он очередной раз заклеймил Троцкого как лжеца, скрывшего от следственной комиссии существование «троцкистско-зиновьевского блока». Несмотря на отсутствие у него каких-либо доказательств и даже достаточных знаний в этом вопросе Хольмстрём поправляет Бруэ:
Предположение Бруэ о том что этот блок существовал лишь в 1932 году, является произвольным. Что бы ни утверждал Бруэ или кто-то другой, блок мог существовать до 1936 года, когда были арестованы подсудимые московского процесса, прошедшего в январе 1937 года [47].
Кстати, блок этот у Хольмстрёма тут же плавно трансформируется в «право-троцкистский»:
Троцкий знал, что он писал своим сторонникам в СССР об одобрении им «правотроцкистского блока» и что ему даже напомнил об этом его секретарь Жан ван Эйженорт [48].
До Хольмстрёма только Сталин, Ежов и НКВД додумались объединить в один блок левых троцкистов и «правых уклонистов». Возможно, Хольмстрём признает этот вопиющий просчет ошибкой (в ответе критику он признал некоторые ошибки, допущенные им в эссе). Но, прощая себе ошибки, он их не прощает Троцкому, всякий раз утверждая, что Троцкий не ошибался, а лгал – намеренно, злостно и с дальним прицелом. Неизвестно, присутствовал ли у Хольмстрёма такой замысел изначально, но похоже, что он всеми силами пытается отзеркалить ситуацию с показаниями Гольцмана: если в 1936 году при помощи сведений, что отель «Бристоль» не существует, социалисты и троцкисты уличали сталинцев во лжи, обвиняя их в судебной расправе, то в 2008-м при помощи утверждения, что «Бристоль» все-таки существовал, Хольмстрём уличает во лжи Троцкого, обеляя и оправдывая сталинский режим.
[1] Отель «Бристоль» (55.67669879821499, 12.56898046835735) до 1917 года был расположен на Ратушной площади Копенгагена.
[2] Social-Demokraten, Nr. 242, 1. September 1936, s. 1.
[3] Manchester Guardian, No. 28083, 17 September 1936, p. 11. Лейбористская же Daily Herald напечатала заметку об этом инциденте лишь 1 декабря 1936 г. со ссылкой на памфлет Фридриха Адлера.
[4] Harvard, Houghton Library, Leon Trotsky Exile Papers, MS Russ 13.1, 4851. Перевод с немецкого.
[5] Правда, № 235, 26 августа 1936, с. 3, с последующей перепечаткой в журнале «Коммунистический интернационал», № 14, август 1936, с. 3-6.
[6] Социалистический вестник, № 18-19, 1936; № 20, 1936.
[7] Friedrich Adler. The Witchcraft Trial in Moscow. New York, Pioneer Publishers, 1937, p. 13-14. Перевод на русский «Социалистического вестника».
[8] Седов писал родителям 30 сентября 1936: «Мои дорогие, спешу вам написать по поводу встречи, которая у меня была вчера вечером с Фрицем А. Встреча длилась почти 2 часа. Он убежден, что процесс – фальшивка, но хотел бы знать, есть ли в нем элементы правды и какие именно» (перевод с французского, см. Harvard, Houghton Library, Leon Trotsky Exile Papers, MS Russ 13.1, 4855).
[9] Впрочем, авторство Седова было раскрыто уже в конце октября – начале ноября 1936 с выходом французского издания «Красной книги о московском процессе».
[10] Нильсен принадлежал к руководству датских коммунистов (член ЦК). Имел он, естественно, и определенные связи с Коминтерном. В конце 1920-х годов он обучался в Международной ленинской школе в Москве. с 1932 Его супруга Агнес Нильсен (или, как указано в ее коминтерновском личном деле, Агнес Вилияновна Зелигман) по возвращении в Данию в 1933 году после почти шестилетнего пребывания в СССР еще более тесно сотрудничала с Отделом международных связей Коминтерна под кличкой «Август”, легально работая в «Арбейдербладет» и в издательстве «Мондес Форлаг» и являясь при этом «техническим секретарем» ДКП (см.: Niels Erik Rosenfeldt, Jesper Jørgensen, and Morten Møller, «Det hemmelige forbindelsespunkt: Komintern i 1930ernes København», Arbejderhistorie, no. 1, 2016: 49–52).
[11] Arbejderbladet, 29. Januar, 1936, s. 7-8.
[12] Здание «Гранд-отеля» (55.67361110915432, 12.56251888764645) расположено в центре Копенгагена на углу улиц Вестерброгаде и Ревентловсгаде. В настоящее время в нем располагается гостиница «Гранд Джоанна».
[13] Rundschau über Politik, Wirtschaft und Arbeiterbewegung.
[14] Daily Worker, No. 37, February 12, 1937, p. 6.
[15] Daily Worker, No. 53, March 3, 1937, p. 2.
[16] Soviet Russia Today, Vol. 6, No. 1. March 1937, p. 7.
[17] Laisvė, No. 64, Kovo (March) 17, 1937, 2 psl. Перевод с литовского.
[18] Harvard, Houghton Library, Leon Trotsky Dewey Commission Exhibits, MS Russ 13.4, D68.
[19] Там же, D128.
[20] Там же.
[21] Там же.
[22] Там же.
[23] The Case of Leon Trotsky. Report of hearings on the charges made against him in the Moscow trials by the Preliminary Commission of Inquiry. New York, London, Harper and Brothers Publishers, p. xii.
[24] The Case of Leon Trotsky. Report of hearings on the charges made against him in the Moscow trials by the Preliminary Commission of Inquiry. New York, London, Harper and Brothers Publishers, p. 168-169.
[25] Not Guilty: Report of the Commission of Inquiry into the charges made against Leon Trotsky in the Moscow trials, London, Wellred Publications, 2005, p. 96.
[26] Holmström, Sven-Eric. New Evidence Concerning the «Hotel Bristol» Question in the First Moscow Trial of 1936 // Cultural Logic: An Electronic Journal of Marxist Theory and Practice, vol. 15, 2008; далее – «Holmström». В приложениях к исследованию Хольмстрёма воспроизведены касающиеся отеля и кафе «Бристоль» материалы, опубликованные в датских газетах, и приведен их перевод на английский язык.
[27] Для полноты картины заметим, что в путеводителе Кука по Норвегии, Швеции, Дании, Финляндии и Исландии 1936 года в списке отелей Осло «Бристоль» находится на первом месте. В списке копенгагенских отелей за тот же год на первом месте стоит «Англетер», а «Гранд-отель» – на девятом. (см.: Cook’s Traveller’s Handbook to Norway, Sweden, Denmark, Finland, Iceland. London, 1936, pp. 11-12).
[28] Holmström, p. 24-25.
[29] Handbook for Travellers by Karl Baedeker. Norway, Sweden and Denmark, Eighth Edition, Leipsic, 1903, p. 406.
[30] Там же, p. 27.
[31] Не говоря уж о том, что если бы кафе «Бристоль» было хорошо известно «датским и зарубежным троцкистам», то никто из них не перепутал бы его с отелем.
[32] https://kbhbilleder.dk/kbhmuseum/271380 (дата обращения 29 октября 2026).
[33] https://kbhbilleder.dk/kbhmuseum/271456 (дата обращения 29 октября 2026).
[34] https://kbhbilleder.dk/kbhmuseum/269606 (дата обращения 29 октября 2026).
[35] https://kbhbilleder.dk/kbharkiv/198304 (дата обращения 29 октября 2026)
[36] Например, https://kbhbilleder.dk/kbhmuseum/343960 (дата обращения 29 октября 2026).
[37] https://kbhbilleder.dk/kbharkiv/198181 (дата обращения 29 октября 2026). К 1935 году на фасад здания, выходящий на Вестерброгаде, добавили большой светящийся вертикальный знак с названием отеля, запечатленный на фотографиях 1937 года. Хольмстрём утверждает, что добавление вертикальной вывески – признак того, что не только Гольцман, но и многие другие гости отеля путали его с кафе. На этом основании он утверждает, что версия Нильсена – это единственная правдоподобная версия из всех возможных. Это неверно, поскольку можно, например, легко предположить, что дорогостоящие вывески устанавливались по мере развития гостиничного бизнеса и поступления прибыли.
[38] В настоящее вид от вокзала на здание «Гранд-отеля» перекрывается построенным в 1934-1935 годах зданием гостиницы «Астория», но даже с учетом этого невозможность увидеть фасад «Гранд-отеля» от расположенного в глубине квартала выхода из вокзала совершенно очевидна.
[39] Holmström, Sven-Eric. Reply to Mike Jones // Cultural Logic: An Electronic Journal of Marxist Theory and Practice, vol. 18, 2011, p. 6.
[40] https://kbhbilleder.dk/kbhmuseum/271581 (дата обращения 29 октября 2026).
[41] Гольцман показал на следствии, что прибыл в Копенгаген не в 6, а в 8 часов утра. В связи с этим следует обратить внимание на показания Эрвина Акеркнехта (Ойгена Бауэра) парижской следственной комиссии: описывая свой приезд в Копенгаген из Берлина 2 декабря 1932 года, он показал, что прибыл в столицу Дании в 6 часов утра (Harvard, Houghton Library, Leon Trotsky Dewey Commission Exhibits, MS Russ 13.4, D382; Not Guilty: Report of the Commission of Inquiry into the charges made against Leon Trotsky in the Moscow trials, London, Wellred Publications, 2005, p. 81).
[42] Троцкий по этому поводу писал 13 марта 1937 в небольшом эссе «Отель Бристоль»: «Ясно, что старый революционер, который не хотел совершать поездку совместно с Седовым, ибо визит в Копенгаген угрожал ему, в случае разоблачения, смертью, ни в коем случае не мог назначать свидание в помещении, которое, по словам прессы Коминтерна, “в течение ряда лет (!) было местом встречи датских троцкистов, так же как и встречи датских и иностранных троцкистов и этих последних друг с другом”. В этом обстоятельстве, которое, как уже сказано, представляет чистейший вымысел, слишком усердные агенты Коминтерна видят подкрепление своей гипотезы. У них выходит так, что Гольцман назначил местом свидания заведомо известную сталинцам “троцкистскую” кондитерскую. Одна несообразность налагается на другую. Если кондитерская была заведомо известна троцкистам, датским и приезжим, в частности Гольцману, то он, во-первых, никак не мог бы смешать ее с “Гранд-Отель Копенгаген” и, во-вторых, именно вследствие ее “троцкистского” характера должен был бы избегать ее как огня» (Harvard, Houghton Library, Leon Trotsky Soviet Papers, MS Russ 13, 4128).
[43] Harvard, Houghton Library, Leon Trotsky Dewey Commission Exhibits, MS Russ 13.4, D84.
[44] Сам Седов не считал показания Ольберга сильным доказательством своего отсутствия в Копенгагене. Отвечая на претензии Троцкого по поводу того, что он в своем опубликованном материале о процессе не привлек должного внимания к содержащемуся в этих показаниях противоречию, Седов в письме от 26 октября 1936 г., называя из конспиративных соображений себя «автором», отмечал: «Показания Ольберга. Автор, конечно, это заметил, но считал, что это не имеет значения. 1. Потому что с конспиративной точки зрения было возможно, что я поехал в Копенгаген с Гольцманом, и Ольберг это скрыл. Поэтому противоречие между Гольцманом и Ольбергом в этом вопросе весьма относительно. 2. Потому что вообще невозможно ссылаться на показания Ольберга в положительном смысле. Я ведь в то время с Ольбергом вообще больше не общался, и то, что он рассказывает об этом деле, – выдумка, что было особо подчеркнуто автором. Подобное противоречие существует между Фрицем Давидом и Берманом-Юрином, где один говорит, что он навестил вас в Копенгагене и при этом порекомендовал вам другого. А позже выясняется, что другой сам был в Копенгагене, т.е. они оба, хотя и были в тесных отношениях друг с другом, один ничего не знал о поездке другого. Это, собственно, тоже противоречие, и автор, по моему мнению, намеренно не упомянул этот случай, так как считал, что это не является абсолютно убедительным, т. е. это противоречие снова можно списать на конспирацию. Автор даже считает, что эти два противоречия: Ольберг – Гольцман и Берман-Юрин – Фриц Давид, — не были намеренно скрыты судом, чтобы все не выглядело так уж гладко, и чтобы из-за этих двух незначительных несоответствий остальное казалось более правдоподобным» (Harvard, Houghton Library, Leon Trotsky Exile Papers, MS Russ 13.1, 4858. Перевод с немецкого).
[45] Not Guilty: Report of the Commission of Inquiry into the charges made against Leon Trotsky in the Moscow trials, pp. 93-94.
[46] Нельзя же считать доказательствами следующие фразы Хольмстрёма: «В частных документах, опубликованных лишь в последние несколько лет режима Горбачева, Зиновьев утверждал, что с ним в тюрьме “обходились хорошо”. Стивен Коэн, мировой авторитет по Бухарину, в 2003 году пришел к заключению, что Бухарина не пытали».
[47] Holmström, p. 33.
[48] Там же, p. 34.