В воюющих демократиях любят шутить о своем «уникальном» опыте, который вскоре может пригодиться всем на свете. Комик Сергий Липко нашел применение даже украинским уклонистам. Случись Третья мировая, ухилянты поедут по миру с лекциями, где будут обучать аргументам, вроде «а почему Макрон не в окопе?». Израильтяне снимают для арабов стран Залива, оказавшихся на передовой чужой войны, шутливые ролики о ракетных атаках и системах оповещения. Бывает так, что система оповещения срабатывает, а ракеты не летят. Иногда бывает наоборот. Но если вы вдруг захотели прямо сейчас сходить в душ или туалет, это и есть самый верный признак, что немедленно придется бежать в бомбоубежище.
Как ни определи нашу эпоху, распад глобальной мир-системы, кризис позднего капитализма, закат Запада или упадок демократии, ясно, что примерно пять-шесть лет назад мы вывалились за пределы трека, что, казалось, предписан человечеству изменениями, произошедшими с 1989 по 1991 годы. И оказались в новой исторической ситуации. Со стороны повседневной жизни, ее можно охарактеризовать как ситуацию или эпоху «общества фронтира». Это не тотальная война, не Третья мировая (если иметь в виду преемственность с первыми двумя), не полный распад социального порядка в масштабах планеты, а переход множества больших человеческих коллективов в новый режим существования. Социальный порядок сохраняется, но его координаты меняются с непредсказуемой частотой в предсказуемо неприятном направлении.
Охватить взглядом все признаки «общества фронтира» невозможно. Многое уже было схвачено в теории «жидкой современности» Зигмунта Баумана. Наблюдая изнутри израильскую версию такого общества, кажется, я могу показать одну важную черту этой новой социальной формы. В «обществе фронтира» в оборот возвращаются архаические, забытые нами практики человеческой коллективности. Это пугает и одновременно дает надежду.
***
Система оповещения о ракетных атаках в Израиле устроена следующим образом. После запуска ракет система ПВО рассчитывает их траектории и рассылает гражданам на мобильные телефоны сигнал тревоги через систему Cell Broadcast. Рассылка затрагивает те населенные пункты, куда летит ракета и куда могут упасть ее обломки. Сигнал тревоги не требует наличия специального приложения в телефоне, он транслируется на все устройства в нужной местности напрямую.
Телефон начинает светить фотовспышкой и издавать громкие резкие пульсирующие звуки. Затем механический женский голос требует переместиться поближе к «защищенному помещению», бомбоубежищу, и ждать там сирены или отбоя тревоги. Голос говорит на иврите, арабском, английском, русском или другом языке. Мой смартфон почему-то сделал выбор в пользу иврита, английского и болгарского.
Часть многоквартирных домов в Израиле оборудована защищенными комнатами. У них толще стены, есть железные ставни, специальная металлическая дверь и даже фильтры для воздуха. Они называются «мамады» по первым буквам ивритского выражения «защищенное жилое помещение». Все дома, построенные после 1992 года, имеют такие комнаты. В среднем, это чуть меньше половины жилфонда страны. Однако в старых городах, например, Хайфе, Тель-Авиве, Бат Яме, домов с «мамадами» значительно меньше, чем половина.
Счастливые обладатели «мамадов», услышав все это, должны проснуться и перейти в свое личное убежище. Учитывая, что в «мамадах» обычно делают детские спальни, это означает, что родители с орущими телефонами в руках должны туда просочиться, желательно, не разбудив при этом детей. Пусть поспят еще минут 10. Обитатели домов без «мамадов», получив оповещение, должны переместиться из дома поближе к общественному бомбоубежищу. В некоторых случаях это подвал или парковка под их жилым домом, в других — помещение напротив, куда еще надо добежать.
Если ракеты не сбиты за пределами Израиля, не развалились по пути, что тоже бывает, и если их траектория не заканчивается в море, их должна сбить система ПВО. Пока она это делает, над местами пролета ракеты и местами возможного падения обломков включается уличная сирена. Бывали дни, когда юг Тель-Авива, где мы живем, сирена накрывала волнами. Ты слышишь из окна, что она заработала южнее в соседнем городе Бат Ям, звук перемещается вдоль побережья, и, наконец, сирена звучит здесь и сейчас, то есть буквально с соседнего столба. Это именно тот момент, когда обладатели «мамадов» начинают успокаивать разбуженных детей, а все остальные собираются вместе в общественных убежищах.
Подвалы и парковки многоквартирных домов чаще всего хорошо обжиты. Во время сирены там встречаются соседи, которые приносят стулья, столы, еду и напитки. В одном арабском многоквартирном доме на парковке, где мы прятались от ракет, обнаружились старый диван, кресло-качалка, пара кальянов и импровизированный детский уголок. Израильский цифровой фольклор породил десятки, если не сотни роликов о первых знакомствах, первой любви, конфликтах, смирении и принятии в таких соседских убежищах. Появилось даже что-то вроде социологической классификации соседей: одна точно знает, будет ли сирена после телефонного предупреждения, потому что имеет связи в армии, другой умеет классифицировать «выбухи» — ракета сбита, упала в море или долетела до места назначения. Кто-то обязательно скажет, что уже можно выходить, хотя оповещения о конце ракетной атаки еще не было.
Есть другие общественные убежища. Это парковки под офисными и торговыми центрами, складские помещения рядом с большими магазинами и так далее.
В них сирена сгоняет всех, кто оказался поблизости. Парочки с бокалами жмутся у стен, они, скорее всего, бежали из соседнего ресторана вместе с официантками, пожилые мужчины на входе вглядываются в горизонт, собачники и их питомцы разошлись по углам, все старательно игнорируют друг друга, снижая голос, чего в Израиле не бывает ни в автобусах, ни в даже в кинотеатрах. Такие убежища не обжиты, никому не принадлежат в смысле заботы и обустройства, и представляют собой коллективность в ее «голом» состоянии, загон, куда следует войти, не обращая внимания на отсутствие каких бы то ни было социальных связей с соприсутствующими.
***
Немецкий философ Макс Шелер писал, что социальный порядок — это возможность для «живого существа утром после сна и т.п… заняться “тем же самым” делом, которое оно вчера оставило незавершенным, в этом уже дана также и возможность общественной кооперации». Это означает, среди прочего, что легитимность государства и повседневная жизнь общества — две стороны одной медали. Государство, в социальной теории, это инструмент коллективного обуздания индивидуальных страстей. Но стоит оно не только и не столько на насилии, сколько на создании общего для всех горизонта ожиданий. Автобус приедет, зарплата поступит, школы откроются, а фонари выключат в 8 утра. Пока мы не подвергаем такие и им подобные допущения сомнению, государство легитимно, мы послушны, повседневность зацементирована.
«Общество фронтира» — это общество, в котором нормальный горизонт повседневности не закреплен как неизбежный, он сохраняется, но вместе с ним появляется состояние готовности к его временному исчезновению. Такое общество вырабатывает совсем другой порядок ожиданий — порядок ожиданий разрушения или, как минимум, регулярного прерывания обычного уклада жизни. Именно этим опытом жизни «общества фронтира» в шутливой форме пытаются поделиться украинцы и израильтяне.
Речь не о глобальной тоталитаризации, скорее о противоположном по смыслу процессе. Там и тогда (Третий Рейх, СССР до 1953 года) ключевым был умысел на уничтожение регулярного государства и создание гибрида из массового политического движения и государственного аппарата насилия, который был еще более зависим от людского ресурса, чем регулярное государство. Сегодня все иначе. Государство сузилось до управляющей корпорации, которой массы больше не нужны. Оно не рвется к ним, наоборот, оно хочет спрятаться в защищенной башне, где можно стратегировать, менять деньги на силу и наоборот, покупать и продавать ликвидные активы.
Сегодня чтобы воевать, строить, управлять нужно значительно меньше людей и значительно меньше солидарности, которая без людей лишь пропаганда в пустом кинотеатре, чем 100 лет назад. Призыв в армию и тотальная мобилизация, национальные патриотические ралли, партийные призывы на государственную службу, огромный, непременно разветвленный репрессивный аппарат, который надо воспитывать, чистить, эксплуатировать — все это в прошлом. Деньги и технологии заменяют людей и снижают зависимость государства от них.
Зависимость людей от государства тоже ослабляется. Двойное гражданство с минимальными рисками подозрения в нелояльности, если речь идет о паспортах двух стран Первого мира, инвестиционные и прочие «золотые» визы, недвижимость в другой стране — все это реальность, уже возникшая благодаря скачку в связности мира и появлению нового горизонта порядка — не национального, а глобального. Пусть этот горизонт оказался недолговечным, тридцати лет хватило, чтобы изменить и ослабить также эту встречную зависимость. Многие государств однозначно делают выбор в пользу именно таких полу-граждан и просто резидентов. Они приносят больше денег, требуют меньше благ. И не голосуют.
«Жидкая современность» оказалась местом, где государство вернулось в форму стационарного бандита. Территория, логистический маршрут, нефть, стартапы? Да, надо беречь. Богатый купец с толстой мошной? Примем как родного. Собственное общество? Солидарное с государством в горе и радости? Уже не так важно. Поэтому мы и живем в мире ненужных войн, судорожных попыток разобраться с иммигрантами, включаемых и выключаемых по команде карантинов, осад, особых режимов, обмена смерти на деньги и так далее. Ожидания общества и фантазии государства в «обществе фронтира» предельно разбалансированы. А пара «легитимность-повседневность» распалась. Государство атакует общество, где-то на пробу, где-то с резоном, где-то по чистой случайности. А люди при этом думают, что могу выбирать себе государство по вкусу. Такого разброда мы никогда не видели.
***
Примерно за 800 лет до нашей эры цивилизация майя создала первые городские храмовые комплексы, в том числе постройки, известные специалистам как «E Group». Это плоские каменные или укрепленные камнями земляные прямоугольные платформы высотой от двух метров с характерным перпендикулярным выступом в сторону востока. Маленькие «E Group» могли вмещать примерно 100 человек за раз, большие, кажется, несколько тысяч. Антропологи Трэвис Стэнтон и Дэвид Фрейдел метафорически определили смысл «E Group» как «кукурузный театр».
Технически, речь идет об устройстве коллективного наблюдения за солнцем и другими небесными телами. За счет перпендикулярной пристройки в сторону востока майя создали искусственно выровненную для всех соприсутствующих наблюдателей линию горизонта. Движения небесных тех через эту линию становились отметками в циклическом годовом календаре майя и так называемом долгом счете, отмечавшем нашими словами эпохи и эры. И эти движения, задающие ритм аграрного и вообще всех циклов жизни, наблюдались коллективно, без привилегий для жрецов или правителей.
Наше путешествие в социальный мир началось с проблемы масштаба. Как перейти от группы 20-30 человек к большому коллективу, включающему сотни или даже тысячи людей? Как создать место, где эти сотни и тысячи могут жить бок о бок, выходя таким образом за пределы, отпущенные природой для коллективности крупных млекопитающих? Повсеместно решение проблемы находилось в создании таких, как «E Group», устройств коллективности. Они решали две задачи. Калибровали, стандартизировали восприятие мира и таким образом его легитимировали, в том числе уже в политическом смысле. И приучали людей к соприсутствию как осмысленному акту, мистика была первой формой осмысленности.
Масштаб тогда являлся, прежде всего, инструментальным достижением, не культурным в современном смысле слова. С позиции теории, можно сказать, что порядок здесь и сейчас, если использовать терминологию американского социолога Толкотта Парсонса, фактический порядок, не сохранялся без инструментальной оснастки. Не переходил в нормативный порядок, по тому же Парсонсу. Общество требовало коллектива, который формуется инструментально, без такого коллектива общество распадалось. Спекулируя, можно предположить, что постоянные структурные «прерывания» нормальной жизни древних цивилизаций как-то были связаны с трудностями поддержания такой оснастки. Коллектив без инструментов коллективности распадался, общество обрушивалось внутрь себя, как горящая крыша.
Чтобы стабилизировать общество, нужно было стабилизировать инструменты коллективности, наращивать их количество, уплотнять культурный слой, который удерживает их от распада. Гладиаторская арена в Древнем Риме — тоже такой инструмент. Крайне познавательно описание действия этого устройства на индивидуума, которое приводит Августин в «Исповеди» и на которое ссылается немецкий филолог Эрих Ауэрбах в «Мимесисе». Друга Августина, Алипия, друзья затащили на гладиаторский бой, он же клялся, что не раскроет глаз, чтобы не оскорбить свою душу картинами человекоубийства. Но затем случилось нечто непредвиденное.
«Он [Алипий], сомкнув глаза свои, запретил душе броситься в эту бездну зла; о, если бы заткнул он и уши! При каком-то случае боя, потрясенный неистовым воплем всего народа и побежденный любопытством, он открыл глаза, готовый как будто пренебречь любым зрелищем, какое бы ему ни представилось. И душа его была поражена раной более тяжкой, чем тело гладиатора, на которого он захотел посмотреть; он упал несчастливее, чем тот, чье падение вызвало крик, ворвавшийся в его уши и заставивший открыть глаза: теперь можно было поразить и низвергнуть эту душу, скорее дерзкую, чем сильную, и тем более немощную, что она полагалась на себя там, где должна была положиться на Тебя».
Инструменты коллективности работают именно так, их задача — вовлечение в совместный опыт любой ценой. Когда небесные циклы перестают удивлять, а объясняющий их культурный слой истончается, в дело идет все, что попадается под руку: «кукурузный театр» сменяется «театром смерти», процессии — сатурналиями, и так далее. Надежность социального порядка, на которой держится масштаб, в такой логике является субпродуктом вовлечения в устройства коллективности. Границы приемлемого не спускаются сверху вниз, напротив, они задаются снизу — от устройств коллективности к обществу.
Мишель Фуко был первым, кто увидел и обратил внимание на процесс, стоящий за переходом к обществу нашего типа, и описал его с историко-социологической точки зрения как процесс интериоризации коллективности, появления инструментов принуждения и контроля, работающих не снаружи, а изнутри. Бикамерализм, психологическая теория, утверждающая, что наш внутренний голос стал пониматься нами как собственная рефлексия лишь относительно недавно, если рассматривать эту теорию также как историко-социологическую, отчасти описывает этот процесс.
Просвещение закрепило победу внутреннего контроля над внешним, отправив инструменты коллективности в подвал, переведя их из разряда явлений культуры вообще в артефакты «народной» культуры. Между человеком и вовлекающим соприсутствием с себе подобными выросло два барьера. Первый — рассудок. Второй — общественный вкус. Да, цирк или кулачные бои — тоже инструмент коллективности. Но просвещенный человек не должен их посещать. Не из-за риска найти в себе чужую незнакомую душу, как вышло с Алипием на гладиаторских боях. А чтобы оградить себя от безумия (тоже, по мнению Фуко, историческая новинка) и не быть скомпрометированным в глазах публики.
***
Смерть немецкого философа Юргена Хабермаса в марте этого года символична, как бывает с великими. Хабермас создал теорию, которая давала нам шанс сохранить рациональность и одновременно разомкнуть клетку индивидуальных умов в сторону взаимопонимания, в сторону коллективного мышления. Если мы искренне хотим убедить другого человека в собственной правоте, если мы не будем пытаться обмануть его или манипулировать им, если наша речь будет нацелена на понимание другим, а не только экспрессию себя, у нас есть шанс начать мыслить вместе, коммуницировать с прибытком для общего, а не частного. Возможно, Хабермас был прав не только в том смысле, что это наш единственный шанс на сохранение рациональности и коллективности, но и в том смысле, что этот шанс в исторической перспективе конца XX века был реальным шансом, а не просто теорией.
Одна из привилегий великих мыслителей заключается в том, что они сами выбирают себе врагов. Не оппонентов, оппоненты — это люди, остающиеся с великими в одном дискурсе. А именно врагов, тех, кого следует изгнать из дискурса, запретить, осудить. Хабермас выбрал себе в качестве врага другого немецкого философа — Питера Слотердайка.
Летом 1999 года Слотердайк выступил с лекцией в баварском замке Эльмау, известной сегодня под названием «Правила человеческого зоопарка». Затем она была опубликована в Die Zeit. Как это часто бывает с сильным, провокационным по характеру мышлением, Слотердайк не только поставил под вопрос способность рационального европейского дискурса принять на себя нагрузку управления человеческими обществами, но и предложил решение этой проблемы, в том числе из области генетического инжиниринга: «Приведет ли этот процесс также к генетической перестройке характеристик вида; предвещает ли современная антропотехнология явное определение признаков в будущем; способен ли человеческий род превратить родовые потери в оптимальную рождаемость и пренатальный отбор — вот вопросы, в свете которых начинает просвечивать эволюционный горизонт, как всегда неопределенный и рискованный».
Непрямая, но легко прочитываемая критика теории Хабермаса, видимо, переполнила его чашу терпения. Он отправлял пачки писем в редакции и на факультеты, требуя, фактически, «отменить» Слотердайка. Это было некрасиво и недостойно, однако, Слотердайк в этом тексте действительно зашел слишком далеко. Его прямо обвинили в попытке пропихнуть в философию евгенику. Что для немецкого философа, да еще и рискнувшего использовать метафору зоопарка в таком контексте, означало если не конец карьеры, то, как минимум, обвинение в хулиганстве на грани с реабилитацией нацизма.
В 1999 году Слотердайк точно поставил проблему, но дальше пошел в неправильном направлении, что и привело к многолетней войне за существование с Хабермасом. Спустя несколько лет Слотердайк предложил совсем другое решение. В тексте 2006 года «Атмосферная политика» он, учтя свои ошибки с зоопарком, выбрал другую метафору и другой объект — греческий полис, уподобленный им «человеческой теплице». Чтобы не злить многочисленных врагов, Слотердайк прибег к литературному приему, предложив вместе с ним пофантазировать, будто мы нашли новый, ранее не известный диалог авторства Аристотеля, посвященный проблеме строительства городов-полисов. В этом вымышленном диалоге Аристотель якобы задался вопросом, как сделать из крестьян, которые вчера жили под городскими стенами, граждан, если они решат присоединиться к полисной жизни? Вымышленное Слотердайком решение классика заключается в совместном купании крестьян в больших красильных ваннах, после которого они в прямом смысле пропитываются новой полисной жизнью «до самых сокровенных своих волокон». Эту церемонию лучше всего регулярно повторять, распространив на всех жителей полиса.
***
То, что Хабермас хотел спасти, рациональность, единый дискурс как основа интерсубъективного мышления, ушло вместе с ним. Не выйдет вернуть достоинство в политику, здравомыслие в общественные дискуссии или правила приличия в дебаты. «Общество фронтира» — следующая остановка, здесь исчезают не общие для всех правила, их уже нет, а сама рациональность. Поскольку пресловутый raison d’etat, «государственный интерес» больше не является рациональным в понятном нам смысле. Не только левые больше не могут говорить с правыми. Государство больше не хочет говорить с обществом. Его интересы все более «непереводимы» на язык, который может быть понят нами как язык и наших интересов тоже.
Демократия как процедура выборов не сможет нас спасти. 90% того, что называется «мощь государства» в политической философии или «state capacity» в политической науке, существует, то есть создается, оборачивается и тратится, в периоды между выборами. А технология создания «мозаичного» политического большинства защищает от эксцессов общества. Мы не выбираем тех, из кого нам предлагают выбрать. Как в ресторане. Меню, то есть выбор, вроде бы есть, но ты не можешь менять ни состав блюд, ни их ингредиенты, поскольку ко всему этому гости ресторана не имеют никакого отношения.
Как спасаться? Где искать защиты, если внутренний контроль не резонирует с реальностью, а защитник больше не хочет разговаривать? Один из самых известных курсов лекций Фуко называется «Нужно защищать общество». Вопрос сегодня состоит в том, как это делать? Из какой позиции, если общество оказалось ненужным инстанции, возникшей для его укрепления и защиты?
У нас на руках не так уж много карт.
Проекты территоризации самоуправляемых колоний (анархистские, лево-демократические, антиглобалистские) одновременно утопичны и опасны. Утопичны, поскольку за отправную точку берут состояние «должно». Опасны, поскольку не дают защиты от государственного насилия и не способствуют интеграции, увеличивая количество изолированных друг от друга «пузырей». Любая такая колония рано или поздно станет тем, что мы называем сектой. Акселерация государства, вертикальный коммунизм, как это называл Иммануил Валлерстайн, предполагает исчезновение общества и возвращение в тоталитаризм в его «мягкой», например, цифровой китайской версии.
Идея Слотердайка, если посмотреть на нее из общественного бомбоубежища под рев сирены в ситуации «голой» коллективности, кажется, похожа на шанс. Если мы сами сможем заново изобрести и заново наделить смыслом инструменты нашей коллективности, вне, поверх и без государства, мы сможем не только извлечь пользу из «общества фронтира», но и найти новые основания для совместной жизни. Которые заменят утраченный нами горизонт зацементированных государством ожиданий.