посв. М
Плоскость I. Устройство мира
Боже, я остаюсь. Ты видишь, я остаюсь, и мне
уже хорошо здесь, и я уже не хочу освобожденья.
Б.П.
Мне снилась пернатая черепаха, гигантская сумятица городка на взморье. Мне снился цербер, ставший собой в руках божьих, переросший орудие рук божьих; мне снился король-птицеед, грядущий наш король, и король-птицелов, король вчерашний. Небо всё ниже, небо всё стальней. Мне снился мезонин. Я просыпалась от собственного крика, оледеневшая, в испарине. От неправды вода замерзает. Сквозь сон Кибальчич гладил меня по спине, целовал плечи. Я хватала его за рукав пижамы, снимала мокрую ночнушку, заползала ему под руку, будто надевала скафандр, и засыпала с одним намерением – ни за что не извиняться, ни за что не объясняться утром, а так – кокетничать. Кокетничать несмотря ни на что. – Я хочу умереть. – Спи, сон это маленькая смерть. И я усыпала – пантомима самоубийства. Прекрасный суицид с Принцем Удачи. Мне снилось: идя по Москве, я встречаю стадо буйволов.
Кибальчич всегда просыпался раньше меня. Я открывала глаза только вместе с восторгом полудня, не раньше. С утра кругом все чужие. Цельные натуры. Сооружения из бетона полигоны твердых бытовых отходов Некрасивая чёрная жирная земля ещё не успевает прийти в себя О мука
Меня не оставляет потанинская интонация, но это другой текст – это рассказ о прошлом, будущего не надо, прошлого много, его достаточно, BRING ME BACK! Пора сменить интонацию, выбрать новую… Выбери интонацию, выбери текст, выбери текст!.. выбери амфетамин или текст, выбери морской текст или городской текст, выбери прозу, выбери поэзию, выбери стихи поэзии, выбери текст… ааааа бляять… Выбери текст! докажи мне, что эти ужасы жизни были не зря они просто, они просто потрясающие ум факты… как из биографии великих людей. Это рассказ о прошлом: его персонажи, как долго я их искала, а они были со мной всегда, с малых, малых лет: Малевич-Противный, Регина, Антигона Зупанчич, Сергей Сила Духа, Дева Буриме, Летатлин и Н.К., мой горемыка, наш подрывник.
Так вот, мы встаём, включаем прогноз погоды, сегодня у Серёги дебют, он недавно устроился синоптиком, интересно его объявят по поддельной фамилии или так и скажут Сила Духа – так и сказали, мы хахаем над смущением его соведущей. Силу Духа воспитывали в строгости, в комнате без углов, больше всего в жизни он боялся одного – что он на самом деле собака на привязи у входа в родительский дом, он мог днями сидеть и думать: ох, боже, я – та собака! вот почему она всё детство так гавкала на меня, это я пытался подать себе же знак, а если я очнусь сейчас той собакой?.. Это очень утонченные переживания, ни я, ни Кибальчич таких не знали, мы сложены попроще: сасаети, пассионарная теория, я бэтмен, а я заложила бомбу в четырнадцати больницах
Сергей Сила Духа вёл прогноз нервно, зачем-то раскланивался после каждой реплики, по его выступлению совсем не было видно, что написать отличное стихотворение из одних штампов мог только он и Пушкин. Я вспоминаю, как и его брала за руку ночами, хваталась за рукав сквозь сонный паралич, смотрела в лицо, со всей неотвратимостью ощущая давление истории, а он – вечный дебютант – он её не раскусил как я, только днями трясся, боже, а вдруг я, на самом деле, собака.
Кибальчич подговаривал Серёгу пронести на передачу тувинский варган, исполнить музыку, приветствующую душевнобольных, поприветствовать протуберанец, а не говорить за него. Сергей отказался. Н.К.: дурачок с повышенной моторикой, не представляет себе, что упустил и здесь мы вышли вновь узреть светила! Кибальчич открывает бортовой журнал, складывает туда струпья памяти, ожоги головы. Моя морская свинка заболела и я целый день с ней вожусь. Сегодня она есть, а меня нет. Сегодня Н.Кибальчич чувствует странную новую усталость, зевает, еле как заставляя себя думать. Передвигается, шаркая, преимущественно от конфорки до пепельницы, мотает круги у стеллажа: что почитать. Одолела греховная ленность – упал в кресло с не той женщиной в руках. Я хочу отхлестать их по щекам, но стоит признаться, мне красиво. Если бы глаза умели изъясняться, они бы это сделали лучше меня.
—
Дом Анны Груши. Дом Пьяни. Комната, заставленная аптекарскими головами, у фазенды поёт петух, его голос обрушивает воздух, как лавину. В ушах шумит от сдавленной ярости. Ярость обезображивает меня. Вот лицо, лишённое формы, – оно моё. Кибальчич тоже страдает, но ему некому это предъявить. Он хочет быть идолом, и я. Н.К. плачет, хватает меня за колени, называет Мадонной. Его припадки меня не пугают, я – дьяволёнок, сестра кощунства. Горе наше будет приумножаться, пока кто-то, о спаситель, не увезёт нас в Белград.
ВХОДИТ МАЛЕВИЧ-ПРОТИВНЫЙ.
Кибальчич: Надо забрать у тебя ключи, где ты вообще их взял.
Противный (не реагирует): Да здравствует новое! Да здравствуют времена оновевшие!
Я: Чей это у тебя засос на шее?
Противный (причмокивая): Да здравствуют сёстры Казакевич!
Кибальчич: Ничего себе.
Малевич-Противный быстро шагает. Малевич целует мне ручку, вкладывает в неё цветы. Как давно я думала, кто бы мне ручку поцеловал. Идёмте же за Малевичем, пойдемте к нему правды искать! Он не умрет, потому что не хочет умирать, я не умру, хоть и очень хочу. Николай К., угрюмый + убегший душой, сооружает домишко из карт, вальта оставим для верхушки, вальта наверх, повыше… Раньше он негодовал, ведь Малевичу достаточно зарычать, и все вокруг кружат как сало в лиловой воде весенней, Малевичу достаточно зарычать, чтобы его нарекли Керосином, чтобы одарили славой, не пообещав за ней смерти. Противный больше чем слава, но не больше, чем смерть. Кибальчич тормошит хрящ за ухом, рисует в бортовом журнале подбитый воздухоплав, рисует тайфун безжалостливый, как и он сам, рисует себя – струнку, не устоит не ногах – провалится. Вспоминает слова М-П: ты хочешь, но не можешь, так хочешь, но не можешь. И то правда, je ne peux pas, je ne sais pas, je ne veux pas. Кибальчич знает, что о нём неправда: ханжа, жокей, аббат, святоша. Вот правда:
Я обучился алхимии. Алхимиком я спустился в ад. Я стал алтарником. На алтаре я занимался магией. Я оседлал алтарь. Я стал наездником. Меня никак не прогонят со сцены. Я пойду до конца. Я есть тот кто будет
—
Я есть тот, кто будет.
Фейерверк, эпидемия, мор…
Плоскость II. Поход женщин на Версаль
У Регины была свобода говорить что угодно, но не свобода делать что угодно, точнее была лишь свобода ничего не делать. Обессиленная, она только во снах видела победу, пока наяву лишь поражения. Поразитесь! Говорила она, в основном, по-голландски, потому ходила везде с переводчицей с самыми узкими плечами. По таким плечам сразу понятно: между ними что-то есть. Переводчица уехала из родного города без раздумий, уехала за Региной, даже умчалась, Регина уже сама и не помнила, звала ли ее с собой. Её переводчица, её голландка, праведница лучеразная разорвала былые привязанности, предала всё огню. В родном городке пепелище, тут – везде паутина. Очнись, моя безутешная голландка, ты арестована, отчего не видно твоих рыданий?
К голосам прибавлялись голоса. Регина: skaji chto ti Переводчица: я ничто
Я знаю нескольких женщин, которые хотели когда-то (может, и хотят до сих пор) степень по философии, в их прошлом есть одна общая фигура, не фигура – место, центр притяжения куртуазной любви, the ultimate lover. Я любила Регину за то, что она никогда не хотела философии, никогда не бывала в том месте. Она проводила дни одинаково: много пила или совсем не пила, вставала рано, не читала книг, любила танцы, когда садилась работать, первые полчаса соскальзывала со стула, потом привыкала. Переводчица крепко вцепилась в Регину, в её распорядок; сластолюбицы, они ездили по вечерам смотреть пожары в окраинах, завтракали часами, обедали неделями, их любимую часовенку разбило молнией, но они не ездили её чинить вместе с остальными прихожан:ками. Господи, да зачем я воскресаю каждое утро? Неужели нельзя оставить меня посреди сна? Сила моя была в терпкости, но не осталось ни её, ни стали. Дай мне остаться посреди сна. Умереть так слаще всякой жизни. Переводчица наказывает Регине поменьше думать о Боге, Регина, заигрывая, ложится навзничь, жмурится. Переводчица: нет, не умрешь, но будешь жить и возвещать дела Господне Не отнекивайся И всё же, неспособная к умственному сосредоточению, она отнекивается
Ох, как они причудливы! как они развлекают читател:ьниц, ублажают своей особостью, непосредственностью, немногой карикатурностью – настоящие гетеры. Персонаж:ки сейчас, в современной прозе – все гетеры. Должны быть чуть трафаретными, предвещать эстетический экспириенс, но и держать в тонусе, не давать предвосхитить следующий слог. Каждое слово – празднество, всяк:ая персонаж:ка – гетера. И мои, они тоже будут вас завлекать завораживать остроумием, неприкаянностью. фу блять
Такие они будут – зрелищами. Антигона Зупанчич закончила четыре разных первых курса: геофака в Узбекистане, педа в Финляндии, физико-математического факультета МГУ и литинститута, конечно, кому вообще интересны люди, не отучившиеся в лите. Антигона умела только начинать, не умела хоронить, сейчас изучала пчеловодов, пчеловоды изучали женщин. Антигона занималась пчеловодами не академически, вырезала их силуэты на буковой трубке для курения. В её порах: соцветия хризантем, маскирующихся под астры. Заросли густые, прятают что? Я догадалась аккуратно подцепить и раздвинуть листья: поросль скрывала пятерых двухголовых, по очереди сношающихся быков. Если не брезговать и выжать их потную шёрстку, можно получить отличное средство от комариных укусов. Бол отц е с быками породили гнутоветвистую яблоню, она переживала годовой цикл за две минуты (стремительно цвела, плодоносила, сбрасывала листья, дрожала на ветру и возвращалась обратно к почкам). Яблоки так быстро опадали и гнили, что я не никак не успевала их собрать.
Понравилось? Этот абзац обещает счастье: ещё, ещё ещё больше! Порнографические пассажи, отлитые, столь чистые и правильные фразы, еле отличимые от грамматических примеров. Новое слово – новое празднество, как и обещала. Но я всё ещё ставлю на нескончаемое пиршество, задыхающееся от собственного избытка. Ставки сделаны, мы вступаем в игру.
—
Исходив полгорода, Кибальчич вернулся, успел вернуться до заката. Я уже обедал, я нашел неожиданный обеденный приют и познакомился с Летатлиным, тот принял меня за Зевса. Он пишет гримуар 2.0, книгу мха и цвета, я не вижу ни мха, ни цвета. Он горланит повсюду о своем подвиге: мы способны на подвиг – верить в дофонетический лязг йазыка? Подвиг связок, требующих воздуха, очищенного от всякой лексемы?
Мы способны на него; или мы ни на что не способны. Рядом с ним я ощутил аэростатический подъём, я давно такого не ощущал. Он любит самым верным способом: Числом и Солнцем. Я вас сведу, вы похожи. Я согласна, мы похожи. Я тоже несу караул. Если хоть на секунду позволить себе усомниться в новом супрематических построений, если позволить сердцу разувериться, если наступит секунда, когда никто не будет стоять за заумью и за за-заумью, никто не будет нести караул дада, с сектантской причастностью повторять смысл это халтура, никто не будет держаться за волю не быть гением – волю дада, то в этот-то миг мир и рухнет, потому что ничего нового уже не будет. Как я зла на всех, не знавших караула дада. Как самолёт не падает, потому что од:на из пассажиро:к не спит и молится, так и обновление доступно литератор:кам лишь пока есть од:на отбит:ая поэт:ка, держащаяся за пространственно-силовой квадрат, приходящая к архитектонике в третьяковке двадцатого века, встающая на колени перед кругами квадратами треугольниками квадратами кругами треугольниками дыр бул? был дур был умоляющая сделайтесь новы сделайте это новым
и я сделаю это новым! подавитесь
Это знала я и Летатлин, мы хотели нового, мы хотели его старым способом, он нас не отпускал, мы продолжали манифестировать уже ничего не видя; Кибальчич нам умилялся но не верил, что we are burning the supernova; но только просветы этого марева питали и его, хоть он и не видел нашего караула. Я и Летатлин хиреем от чахотки (не свисти) под фанфары НЕ СВИСТИ ЕСЛИ ТЫ ЗАСВИСТИШЬ Я УМРУ ОТ ЧАХОТКИ пока скидываем бога, пока чаем Нового Бога, а Кибальчич и вы будете писать в его тени, хоть и не видите его солнца
Николай Кибальчич без конца кого-то оплакивал? себя ли? нет, вряд ли себя. Он хотел бы сыграть праздник от каждого своего слова, но праздника не наступало, каждое новое слово увязало в предыдущем, а значит – их не было. Как и каждый гений сердобольной закалки он не писал словами, так завещал Басё, так учил Тавров, так Кибальчич вёл свой бортовой журнал. Гувернёр письма, просвет охоты, Николай Кибальчич был истерик. Единственное, что он делал – соблазнял, всегда всех соблазнял, не разбираясь. Во время секса вёл себя «по-женски» (в этом часто женщин упрекают): держал напряжённым живот, следил за выражением лица, театральничал, то есть давал знать о своем наслаждении другому, однажды я сняла с себя рубашку – он в восхищении упал.
Празднуй, Кибальчич, победу за победой, пусть они всех обезоруживают. А когда не сможешь, я подменю, я тоже умею побеждать. Способностью побеждать нельзя владеть, в ней можно только обитать. У меня много учениц, я могу на всё их натаскать, научить циклотимии, космографии, шелкографии означающих, только не могу научить побеждать, их нрав – плакальщи:цы похоронной процессии. Как им жить не по средствам, как им стать запевалами? Хуярьте вплавь. Не знаю ни страха, ни жалости хуярьте вплавь, станьте психопат:ками на поприще культуры. прощайте, я и есть русский язык, псиоп, руководство по пользованию ноосферой. Я хочу домой, обратно в постель к Н.К., горемыке, чудовищу, клешнями пьющему мне бёдра: он странствует.
Оглянись, Кибальчич, кто вокруг тебя?
Плоскость III. Эпидемия “Supremus”
Одна радость – после прочтения Счастливца Безобразова мне не нужно было просить Кибальчича носить тельняшку, он и сам носит, носил всегда. Сколько мир помнит сам себя Николай Кибальчич мотает круги от подвала до крыши в тельняшке + в тяжелом халате в клетку с тюремным ножом в руках; когда я оставалась у него на ночь, когда мы жили вместе я надевала после ванны этот халат, он был мне слишком тяжёл, он был мне велик, я отдавала его обратно Кибальчичу и тот выхватывал его у меня из рук – так берут полуостров
мы не могли жить, мы замерли; чужой разум угнетал, мы почти перестали читать, изредка что-то писали словами мёртвыми; мы просили – читайте нас! мы олицетворялись, мы были предлогом, лишённые образа, мы требовали признания со стороны, я всё ещё прошу – читайте меня! Как ничтожен нечитанный текст, письмо в стол как недотрах, я не могу жить не показывая сразу же написанного, каких сил мне стоит не публиковать тут же отрывки ямки этого рассказа, ноутбук выпадает из рук, Счастливец Безобразов выпадает исподтишка, я изливаюсь лишними словами.
Всё началось с Летатлина, который запустил рой пчёл в кабинет. Пришёл, чирикающий, и выпустил пчёл:
— Мы теперь работаем так, ты перестаёшь быть скупой, а ты перестаешь быть каргой, ты становишься пародаксолитской, а ты – знатоком китайской культуры.
Я в восторге, я загораюсь, хочу ещё:
— И мы основываем НИИ, и мы выпускаем газету, и мы ведём там еженедельник космоса, и мы пишем рапсодии, а ты пишешь хохмы! и бунт! и наводнения! и нам всем нужно на катехизацию, и, может, фрегат, назовём фрегат «Жаба из Назарета», или назовём так ораторию.
Я обожала идеи, если бы я была планетой, то называлась бы Фонтан-II, типа я фонтанирую, выкупаете? Я умела только начинать, натыкалась на новые земли, а потом хотела домой. Я хочу домой и сейчас, у меня нет дома; я хочу к маме, у меня есть мама, но я не к ней хочу.
Н.К. чаял того же: наследства и космолёта, узнать тетраграмматон, погулять денёк с нормандским бомондом. Я не знала, где находится Нормандия, Николай К. рисовал на стене атлас, показал мне Польшу, показал мне великие сопки, перевалы, проливы; теперь мне знакомы проливы.
БОРТОВОЙ ЖУРНАЛ НИКОЛАЯ КИБАЛЬЧИЧА
09.03.2021
Дева Буриме выглядит как тинейджерка, она не разговаривает со мной, она втихаря шлёт мне открытки и хватает за жопу. Её нрав меня пугает.
11.03.2021
Как работают слова знал Кэрролл, Экзюпери не знал. В таком случае Кэрролл – это гарпун, Экзюпери – карабин, в таком случае я хорош, но я же и дурен.
12.03.2021
С.С. назвала меня благопырем, у нас началась гетеросексуальная шиза, журчащие шалости, отрицания.
12.03.2021
Я напився; не дайте хазарам, дайте мне!
14.03.2021
Сегодня заходила Дева Буриме и потом заходил Летатлин, С.С. с ними спелась, мы решили учредить НИИ, научно-исследовательский институт “Supremus”, роли такие: Буриме – наследница Счастливца Безобразова, Малевич-Противный – наследник Кэрролла, Летатлин и С.С. отказались наследовать, Сергей Сила Духа – за рыцарями, он и правда непогожий потерянный рыцарь, Антигона – ясно, какую роль для себя выбрала Регина не знаю, она пока молчит, какую роль выбрать мне?
—
Supremus едва ли был похож на НИИ, скорее на соту, мы растили свои многоглазки, снаряжали экспедицию на Гидру (дай вам бог поставить ударение на первый слог, а не на второй), изучали вуду, выращивали черемшу незаконными объёмами, копили на фрегат, копили на подвал, заправляли по-особому штанины; не пропускали ни одного горя, сколько сердце не просило бы пропустить, наконец, мы не были мертвы, пусть малосчастливы, но не мертвы.
Больше всего меня занимала некромантия, я хотела научиться регенерировать, оставляла на своём теле ушибы, нажиралась таблеток, ебошила наркоту, резала ноги, резала руки, ох, не стоит видеть в шрамах и синяках попытки себе навредить, увидьте же в них жизнь! Во мне много жизни.
Кибальчича больше всего занимало бессмертие, Силу Духа – космос, ради жизни и космоса мы перестали пить, вместо баров ходили в чайные, шен пуэр или шу пуэр? любой, жизнь вечная, планетарная жизнь не терпит пьянства. Малевич-Противный всё пытался продать нам бездомность, втихаря ночевал на теплотрассе, бездомный безбожник. Бездомный Противный воссел у окна: сквозь стекло лоснились яблони – по молодости прогорклые, позже сгорбившиеся, они обернулись стуком; полог наизнанку – косо намотанный, сточенный в клочья, он обошёлся багряным залпом. Бездомный воссел у окна: многое не настоящее. Бездомный играл на трубе, труба гудела железное, пальцы перепонками сменялись. Озадачены вторые руки, дирижерская палочка мелькает: ивовый прут, осиновый кол, пальмовая ветвь. Бездомный оцарапал локоть об оконную раму.
Кибальчича сотрясал первобытный ужас. Он чувствовал – опоясывает змея, чувствовал пространство – ветхозаветное анахроническое, чувствовал языческих истуканов, Перуна, и греческий пантеон, и месопотамские божки-покровители, и иудейский Яхве. Рот его извивался, распахивался, распарывался, залпом отпевая отсрочку, просил созидать и сердце в себе, и ввергнуть впредь во всезнание в веках.
Глупо писать про Кибальчича после Горького и других, но как же надоело читать о нём одно и то же: сундуки, цикады, пыльные книжки, вырванные листки заметок, рубцы на теле; архистратиг, индеец – о ком вы пишете? Откуда взялся в ваших текстах профессорский сынок, манерный томный дионисийский мальчик? Не он это, вот он – подрывник и цареубийца, конструктор ракет – Николай Кибальчич.
Я просто покажу как надо, покажу языком зрение.
Н. К., твоя любовь мне в награду за то, что я пишу лучше всех, за то, какие красивые у меня ноги, за шутки, которым я научилась у бывшего мужа, за все муки гендера и мироустройства, за то, что я в себе их победила и себя победила, за то, что на раздваивающийся вопрос «что ты хочешь?» я всегда одна знала, что ответить, за то, что поставила всё на литературу, положила на неё всю жизнь, сыграет ли ставка? Мы не узнаем до самого конца, но у меня есть прижизненный приз. Ты – награда, атрибут новой жизни, но ты – мой любимый, не место, не гроза, но любовь тут – райский сад, а не особая мистическая мода. Смерть не щадит, сны не щадят; я сплю и мне снятся: Париж, затопленный морем, ледокол, проваливающийся под торжествующий треск льда – брюхо кузнечика.
Нас держит вместе сила большая, чем любовь – дух истории. И только он вечен.
Плоскость IV. Псевдопир
Николай Кибальчич пишет: сегодня я позволю каждому обмануть себя. Спокойное торжество заслоняет его от боли обмана. Его сила, моя вот в чём – я могу пожертвовать жизнью по малейшей своей прихоти. В нише окна сидит Антигона, она смотрит пустоши, млеющие под ее вглядом, как под прямым солнечным лучом, она думает, пустоши – отличное слово, можно написать целый рассказ, лишь бы однажды использовать его. Восславить значит не забывать и не дать забыть остальным. Я не дам духу историю (могучий он великан, покушающийся на святое? – нет, он карлик и сороконожка, но он, и правда, покушается на святое; всех детей он уничтожил, в мире остались одни взрослые) сожрать моих друзей, столкнуть на них камень, но камень уже катится
нельзя забыть страшной музыки чего-то дальнего и печального, растущие вширь сады Гесперид, хватит, верните меня назад. Никто из вас не изведает тления, легендарное время, историческая хуйня
—
Все мы любили сидеть дома, все мы любили принимать гостей, так легче скоротать ночи. Особые вечера, маркеры легендарного времени, мы собирали как урожай, мы взращивали изо всех сил лающую какофонию особого незаурядного, кружки, школы, жертвоприношения, кажд:ая станет мне женой, мы все переженимся, мы начнём сношаться; мы тянули с женитьбой, дотянули до вечера, когда вдруг в наши квартирки, комнаты начали заносить зеркала. Сядем напротив зеркал, подберём под себя ноги, чтобы уместиться в отражениях целиком – посмотрим! Увидеть бы себя, за масштабом мира себя не видно. Что увидела я: не теряя вроде ни прикола, ни шутовского колпака, моя проза становится «взрослой», стоящей уже почти уверенно на ногах: меня это решительно не устраивает, BRING ME BACK! Красота – это приступ смеха. Я хочу изобразить величие мира и надеваю шутовской колпак! Этот рассказ содержит нецензурную брань, ягнят, флаеры дискотек, личных своих соглядатаев; он не жилец не жилец Убогость в умении – я не умею
Мне не нужны свидетели, что я могу не только начинать, я не хочу продолжений. Это не в моём духе.
Что увидел Кибальчич: безымянный рассеянный свет, резкий визг свистка, Юпитер, оттягивающий на себя летящие к Земле метеоры, смерть учителя, настоятеля, отца, прошлое безрассудство, предательства – эдакие предатели, говно вы (это уже мои слова). Летатлин видел, конечно, деревянные щупальца воздушного судна, видел старика старого, подходящего к судну, подставляющего ему ладонь, с кивком утверждающего «вибрирует». Регина видела ангелов, дыры в пространстве, не белые и не чёрные, а может, видела Будду, Регина, если судить её суть, настоящая дзен-буддистка; Антигона видела, как спустя годы и годы ей продолжают без сомнения вторить, что вы мне вторите? Сила Духа видел схему танца, он старательно её зарисовал; переводчица видела Регину.
ВХОДИТ МАЛЕВИЧ-ПРОТИВНЫЙ. Несёт труп зеркала, несёт труп косули, труп медведя, пыжится, тяжело дышит под окровавленными тушами.
– Что общего у тебя с ним, – спрашивает, вырывая белый лист из блокнота.
Кибальчич: я отвечу гравюрой. Гравюра в приложении. Приложение утеряно. Или ей вход запрещён.
Ответить, что общего у тебя с белым листом, можно только предав себя. Я давно не боюсь предавать себя: в двадцать лет, измученная наркотиками и браком, я сделала со своей душой такое, о чем говорить нельзя и нельзя допускать и мысли, что этого недостаточно. Поэтому предать себя раз плюнуть – слова сделают всё за меня. Следите внимательнее. Через этот текст предательство проникает в ваш мозг, щиплет душу.
—
Николай Кибальчич всегда смущал своим видом прохожих. Боже ночи и боже дня, хранители болот, сторожевые на могилах Вергилия. Сколько вы знаете таких могил? Как минимум, четыре. Следуют оставить слёзы на каждой могиле Вергилия, следует съесть себя на каждом из болот. Белёсый мир, гигантские необратимые изменения, сила железных оков и сила умалчивания – вывернуть их наизнанку, как колючую ткань и носить как свитер гладкой стороной внутрь, масштабом к коже, собой на лицевую часть. Лица крошечных лебедят в бурю – порог смерти, почерк старика Сфера напевается поверх стука, святая Тереза и её вязальщицы, коленными чашечками, похожие на птиц, на цапелек, цапли едят жаб, жабы едят меня, женщина, раздираемая жабами – не жилец, она тоже предстаёт смущённому взгляду прохожих.
Николай Кибальчич готов к похоронам больше, чем к жизни, отныне всё, что происходит, он называет похороны. Став алхимиком, он видел Ад-ад, став алтарником, он искал дьявола, он его не нашёл. Бескомпромиссно осмыслить самого себя, прожить жить с чистым сердцем + поесть крупных черешен, утомить своим существом нежить, Н.К. знает, фанатичное повиновение – ловушка из ловушек, даже если повиноваться космосам, даже если жизням, засушенным как страницы. Праведность, праведность чрева, он часто обнажался, но редко мастурбировал; заставая за дрочкой меня, столбенел как добыча. Н. Кибальчич отказывался ходить к протестантам.
Сердцевидки в водохранилище у ворот каменоломни, кишат, залепляя дно. Ползёт Бореолестес. Кентум-сатем отвечает на любой вопрос. И дальше ползёт. Раковина его завязана узлом и смыкается клиньями. С минуту всматривайся во фрактальную боковинку, увидишь – там водят хоровод.
На окраинах Ашкелона есть православное кладбище, там мяукают павлины, цветут апельсиновые деревья – я была там, собирала апельсины в зубастую вязаную корзину, Н. Кибальчич там не был, я дарю ему это кладбище. Дарю обе Сицилии, их славное королевство, дарю колоду карт и гильдию парижских торговцев водой, и орден некой таинственной руки, всё поровну, ему – плесень с волнорезов Хосты, мне жест, мне и нагота. Священная история, легендарное время, я боготворю время