Кипяток проскользнул в горло, вспыхнул в желудке — влажной от сна рукой растрепал разнотравье головы — прогулялся в комнате, не спуская глаз с тёмно-коричневого нарыва облаков — странные знаки танцевали на кипятке — он распахнул тетрадь и принялся описывать, как спозаранок что-то рвалось и царапалось с той стороны, прямо над изголовьем лежанки, словно бился в конвульсиях огромный крот (вот именно, крот, — он придумал сравнить с кротом, едва начал записывать), царапая ороговелыми копательными когтями, коверкая плоть стены — ни свет ни заря он проснулся из-за царапанья — проглотил одним махом чай — и подумал: почему, чтобы додуматься, нужно ступить на край, вплотную к границе сознания и личного чувства, что ты жив и что дышишь? — теряясь и путаясь в узелках, бурлящих ядовитыми кружевами, записывая почерком каракатицы — встаю на пути и беззвучно, точно под водой: «убирайся прочь!» самому себе — тут скрежетание повторилось — сгусток мускулов с нарастающей мощью скрёбся остриями костей в том месте, точно целил спящему в голову — хотя он не спал, а соболезновал озверевшей тоске, изводящей себя в биомассу, чтобы прорваться через крошево стен, в одинокую нору — голова его, какое бы положение ни занял, попадала под направление атаки — и тогда он решил уходить, решение было принято мгновенно.
Аритмический спазм — сладкий ледяной воздух предательства — глотая шаг за шагом утреннюю землю: опять всё в тумане — обломок человеческого существа в поисках вечной истины самого себя, подумал он и будто пришвартовался в гавани — в комиссионной лавке — в зале для игры в мяч — в чреве Левиафана — в группе буйно помешанных — («за мной ли вы пришли из вечной тьмы ночной?») — где редеет девственный лес и отступает вечная мерзлота — пахнет смолой вековых деревьев — красные, напряжённо застывшие деревянные маски, предчувствующие финал — дивные тёмно-синие волны, раненые, как и он, с икринками «морской говядины» — тяготы тела, этой тюрьмы для протяжённого и бесформенного, самосознающего, вечно взирающего откуда-то свыше Ума, смущённого и запуганного насморком, плоскостопием, зубной болью.
Сплошь и рядом подлость — мерзости без конца — мало-помалу он сделался пауком — перспективы расчистились на все стороны, отныне он глядел без препятствий в самую косточку — в створ горизонта, где земля соприкасается с чёрной пустыней, брызжущей звёздами — а когда явилась толика солнца, уничтожая его торжество, он замахнулся и звонко треснул себя по лицу, чтобы в глазах потемнело — кто-то спал, кто-то завтракал, кто-то трясся в автобусе — в телах бродил жир.
Разобраться в устройстве мира с математической достоверностью, думал он, — ведь, подобно законам, продиктованным высшей властью, этот мир одинаково действует на сверчка, вибрирующего рядом с крысой, на бабочку-однодневку, на сновидения и орбитальные фазы — и, как знать, не по этой ли формуле я с грациозностью бабуина наматываю круги, затягивая невидимый узелок на горле с нарастающим сладострастием — кто или что я такое, муравейник молекул, пчелиный рой спермы, ячмень или пепел, дерево вверх корнями? — и так он наматывал в тумане круги до отказа тазобедренных суставов, пока не шлёпнулся лицом на землю — из кармана выпорхнули ключи, сначала длинный, потом вся связка, куда-то в почву — предчувствия начинали сбываться, всё стало ясно — и холодно в этой ясности, словно в музее — ветер поднялся, похожий на дуновение огромного вентилятора — он увидел, как облака наматываются вокруг горной вершины и быстро уносятся, разрезаемые скалистыми лезвиями, и как сам он лежит под горой на земле c заглохшим сердцем — рот приоткрылся, туда забилась земля, какая солёная, подумал он, — одинокий голубь прошествовал мимо, меняя галсы, за голубем высунулась (шумное дыхание) собака — за собакой нарисовался владелец с поводком — о господи, с вами всё в порядке? — его подняли с земли — ничего страшного, занимаюсь каждое утро, поза крокодила, сами попробуйте, йогическое лежание — спасибо, как интересно — и вам спасибо — хорошего дня — впереди подпрыгивала собачья мошонка.
Теперь я напишу об этом — теперь я смогу написать, подумал он, вообразив, что наблюдает за собственными махинациями в тумане с высоты — верно, это какой-то знак: ты должен разрушить «я» до основания и построить заново — и он поверил капризному электричеству, как дитя.
Стеклянный глаз повернулся — она встречала стеклянным взглядом — фурия двигала головой, словно стремилась проглотить глаз — но вместо этого взяла сигарету, и он подумал, что сейчас она закурит через ухо или куда похлеще — но она закурила как всегда, создавая видимость разговора, хотя ни слова не проронила с того мгновения, как он вошёл и сказал — дальней дорогой бегу и скитаюсь в пустыне, словно разбойник — она только раскашлялась ему в лицо, а стеклянный глаз закипел в глазной лунке, «как яйцо в кастрюльке» (подумал он) — пахнет не старостью, а напряжением долгой жизни вещей с проницательной мегерой.
Меня что-то гложет, сказал он, стоя навытяжку перед хозяйкой, от жара бросает в дрожь, от холода в пот — сегодня я лёг на землю и забыл о том, будто стоял на горном хребте, самой выгодной точке обзора, в руке у меня приспособление вроде бинокля с сильным увеличением, так что я вижу не только клопов, копошащихся у чёрта в бороде в Австралии, но и дыхательные отверстия на боку у клопа, и даже крошечный волосок на кайме дыхательного отверстия, и уши во рту у бабочек, видишь ли — (она сверкнула стеклянным глазом, комкая ярусы подбородков) — с этим-то приспособлением я увидел, чего не должен был видеть, всякое событие моего бытия стало не просто мелким, это бы ничего, но переполненным космического значения — крепкие звенья, не разорвать — всё выстроилось в бесконечную вереницу дребезжащих от переполняющего их разумного смысла звеньев — и если бы я не лежал на земле, упрятанный, как мне думалось, надёжно в тумане, я никогда бы не увидел этого космического шествия, где мне уготована роль того волоска на брюшке клопа у обочины карнавала — меня подняли с земли, я отряхнулся и почувствовал нестерпимый голод — сам не знаю, как очутился в кофейне, выбрал конвертик из слоёного теста с клубничным джемом, который немедленно оказался передо мной в картонной коробочке — уставившись на белую коробочку, я просидел два часа, так и не посмев почему-то открыть её, и вышел голодным, с ледяными руками, не съев ни крошки.
Тысячи форм, целый мир, бесконечная панорама за гребнем — недоверчивый к любой позе, протестующий против каждого, а больше всего себя — больше не стану глядеть из прохладной точки, направляя волю к обыкновенному, не стану скользить, как вода между рыбами, — человеческое сердце, припрятанное за рёбрами! — за обложкой решёток — нет зрелища омерзительнее, чем гавкающие прагматики, застёгнутые на пуговицы, — только сентиментальность и запах кофе, болевые центры и путеводные звёзды — странно, какая неудовлетворённость, вымолвила наконец фурия, молишь о подсказке, как диабетик о торте — под глазами её, как дольки чеснока, болтались два водянистых отёка — ярко-белое облако в виде трапеции, как лицо, подсвеченное фонариком изнутри, стояло на небе.
Теперь он думал всё о том же, взывая к безмерной всеприродной гангрене, к её бесплодному естеству — где бы заякориться? — стоя перед фурией — она же глядела на него, как на умалишённого, нет, на игрушку, которой он становился, уменьшаясь, словно время потекло вспять в отчаянной мечте о вывернутой наизнанку биографии, венчаемой, как устье водостока, увесистым плюханьем в брызги околоплодного бульона — движешься по-черепашьи, обломок зрящего вещества, нашпигованного противоречиями, судишься и грызёшься, чтобы пакет, надетый на голову, наконец-то затянули в районе шеи — (из коробки с тугими сладостями, вроде рахат-лукума, которых не перепробуешь, не засыпав квартиру хрустящей пудрой, разжёвывала и медленно вытягивала новый кусочек) — выбраться или выбрать немедленный финиш, приторный, как соблазн — по мягкой листве, расползающейся пластинками сала — всё повторяется, повторил он, сопротивляясь разъезжающейся листве, точно я уже разъезжался когда-то по гладкой слизи, по внутренностям природы — как мало нужно грязи, чтобы брякнуться в неё лицом, добавил он, продолжая разъезжаться — (а она вытерла пудру, налипшую на нос) — снова завёлся дождь, он вымок насквозь и думал, где бы рухнуть, дабы перестать — последняя борющаяся частица, дежурная биологическая клетка в организме мешала ему покинуть органический цирк, расстаться с телесной формой, то есть опять-таки клеткой, но в другом значении — я двигаюсь из двух точек, всё ещё надеясь, думал он, что встречу самого себя, если захочу и пробьюсь, в точке схождения двух.
Какое мне дело до клетки, последней на вахте кроветворения, когда партизанка устанет, тело разъедется, как жидкий жир, теперь уже не различая тверди, моя бережливая пуговица, ночная экономка, сердечная долька — клетка, не выпускающая из клетки: «милый чужестранец! вернись домой, не томись по далёкому!» — шаловливая трель волнения, переходящая в извилистый хоровой хохот.
С видом, озабоченным вычислениями планетарной важности, он шмыгнул в лавку домашних вещей, где выбрал среди инструментов искомую величину и спрятал под свитер — «ищете что-нибудь определённое?» — а он уже ощупывает «определённое» под мокрой одеждой (вера в орудие) — «нет, я просто смотрю, спасибо» — «и вам спасибо» — «приятного дня» — «всего наилучшего» — теперь я взломаю, вырвусь, подумал он, — с изумлением, что накопленное и выпущенное из тела струится вверх, достигая шеи, в явном противоречии с гравитацией.
Он вышел из лавки домашних причуд — всё запружено человечником — ни одного шагу, чтобы не прикоснуться — заступник природы в зелёной форменной безрукавке, с планшетом для записей, так сказать, под крылом — «не найдёте пять минут для дикой природы?» — он кивнул, продвигаясь мимо, уверенно и приветливо глядя, трогая мягкий шершавый наконечник молотка под войлоком, будто деталь скелета — бездомный с чёрными когтями — свирепая дама с корзинкой на колёсах — шизофреник в глубокой заморозке, грызущий сухие макароны, как чипсы, — дикая природа в лице вороны прислала жирную сливочную кляксу — раствориться в человеческом вареве, как дворняга в ловушке толпы, повторяющая изгибы человеческой реки, чтобы не раскрыть, не задеть неуместной животностью — и тут он вспомнил, как дома у фурии под столом чихнул кот (смиренно, исчезая с кромки бытия, точно маленький монах), — а фурия сказала: не смей больше показываться на глаза.
Так погасла надежда услышать правду — пускай же не будет вопросов, решил он (трогая молоток), теперь действовать, как если бы тело, как целое, не имело перегородок и полостей, одна непрерывная клетка, сплошное звено — моя фамилия вольф, не задумываясь, откликнулось что-то внутри — и он кивнул внутрь, затем поправил: давайте говорить уолф — изнутри согласилось: теперь у тебя одинаковая фамилия, ты теперь без зазора — не душа и не червь — осталось лишь вызволить уолфа, подумал он, и эта мысль стала последней в собственном значении слова «мысль».
В это мгновение он увидал уолфа отражением в чёрном — окоченевшем стекле — тело уолфа вздохнуло и в трепетном спазме выпрыгнуло из оконной рамы — (так вылупляются из яйца) — последний клочок змеился на голом уродливом черепе уолфа — он двинулся не оборачиваясь, чтобы не встретиться взглядом — всё вокруг было немо — перемахивая через ступеньки, он нырнул в духоту, в мягкий шорох, горячие сквозняки, вонь и гомон, грохот посуды, хохот, мягкие рывки стульев под задницами, женский шёпот, шипение масел, приглушённое постукивание бамбуковых занавесок, аромат кофе, истерику кипятка и храп задремавших — «что у вас сладкого?» — ему предложили в меню — он выбрал каждое — «добавьте черничный соус, взбитые сливки, сгущённое молоко, шоколадный крем, карамельный сироп, кокосовый топпинг и малиновый нектар» — когда приступил, бросая в какао сахар, с набитым ртом, напиток вышел из берегов — вспомнил про шоколадно-ореховую пасту, мороженое, мармелад… — группа военных в камуфляже встала из-за стола и статуарно, как церковный хор, выплыла на улицу — он простонал (с полным ртом), чтобы бананы кусочками, паста шоколадно-ореховая и пахлава были ему принесены — капризные начала сомкнулись — и когда он всё до последнего кусочка подчистил, вывалился на улицу, не шевеля, как ему показалось, ни единой частицей тела — между звёзд была ясная пустота.
Оранжевые огоньки сигарет поодаль — из группы военных индюков один молодой, не показывая собственного лица… — («сейчас что-то случится», зашипел уолф) — …выделился ему навстречу и сделал с ним одно такое быстрое, что в ушах просвистело, военное действие — одно такое стремительное движение в его адрес, что тело опрокинулось, изрыгая сладкую магму, выдавило всё съеденное в обратном направлении — в то время как необъятное закулисье ночного города уже покрыло обидчика вместе с его друзьями чёрной завесой — «может, и не было здесь никаких военных», съязвил гадюка уолф, — «ты был полон, а стал пуст» — тело вздрагивало вхолостую, пытаясь самоё себя изблевать в межзвёздную глубину — вывернуться наизнанку — он лежал, приоткрыв рот для кислорода — что примечательно, когда он совершил приземление, что-то впилось ему в грудную клетку и остро пульсировало — это был молоток.
Куда теперь направится уолф, он уже чувствовал — сперва добудет стеклянный глаз, как жемчужину, во что бы это ни обошлось, и выпустит маленького монаха на волю — затем господам в камуфляже придётся выкурить свои сигареты задом наперёд, точнее просто задом, затем съесть содержимое пепельниц — потом развеяться по ветру в виде дыма — а что будет дальше, он не хотел представлять: блудливый ушлёпок раздраконит город — только это теперь без разницы, другими словами, резиново — мысли и голод, поиски и сомнения, фурия, уолф, солдаты, вороны, планеты, собачьи мошонки, их диктатура в прошлом, их роковое влияние ликвидировано благодаря молотку! — он извлёк и впервые открыто, точно нервные окончания выведены в молоток, испытал металлический холод всей поверхностью тела (будто прыгнул из ледяной стихии в тепло) — дирижируя молотком и запутываясь, сколько ног и какую выставить первой — вспомнил, как бегать.
В утробу заспанного тепла, за каменные слои — где пахнет жареной рыбой, масляный бледный пар, обстановка комнаты и окно на поверхности чая — новый, с иголочки, инструмент делает первый удар — а стена, будто крошки в глаз, мокро вздрогнула — брызнул песочный каскад, срезонировал в кость — он отдёрнул, сверкнули свежие царапины на головке молотка, чтобы размяться для следующего удара, перехватил в левую руку — сперва показавшейся хрупкой, кирпичной стене доставало упорства, он колотился теперь без счёта, фыркая штукатуркой, не ослабляя резиновый, по ладони, удобный хват — рухнул на холодную грязь для отдыха, а когда рассвело — ущерб, нанесённый стене, выглядел лёгкой экземой, будто мелом чирикнули, маленькое шелушение — вцепившись обеими руками, участил колотьбу до сплошного (чтобы не пульс, а линия) — мускулы очерствели от молотка до плеч, от вибрации забыл руки и голову, забыл плечи — когда молоток раскололся, ударная часть отскочила, минуя голову, в гущу тумана — стал царапаться пальцами, скрёбся тем, что осталось от пальцев, костными палками в алых кружевах, — а настоящая фамилия сладким уколом, соскальзывая, ютилась на кончике языка.