V.M публикует неизвестный рассказ из архива Владимира Рафаиловича Марамзина (1934–2021), написанный в конце 1950-х годов. Он вошел в подготовленное Вероникой Лукаш-Марамзиной собрание текстов Марамзина, вышедшее в издательстве Esterum Publishing. Это первое посмертное издание прозы писателя.
Федя Нелюбин поступил к нам в палату прямо с завода. Он был тихий человек, очень молодой и лобастый, как пудель. Волосы у него были русые, но глаза мохнатые и темные. Такие мохнатые глаза бывают обычно у очень черных людей.
Маленькая наша палата весь день полна разговоров. Больные беседуют, говорят и рассказывают.
В меня вошли их рассказы, и я их запомнил.
— Зебра, — говорит Брыкин. Он выздоравливает от инфаркта. — Вот поправлюсь, пойду в зоопарк. Люблю я зебру смотреть. Аж в глазах рябит.
— А что такое зебра? Нет, вы скажите, что такое зебра?
— Зебра — это лошадь в белую полоску.
— А вы, вот вы, новенький?
— Мне кажется, наоборот — это белая лошадь с черными полосами, — сказал Федя.
— Вот ведь, — суетился астматик. — Разные люди, и подход у них разный. Нет у них одинакового подхода.
— Какая же это лошадь? — произнес язва желудка.
— А что же?
— Зебра. Зебра и есть.
— Верба, — сказал Иван. Ивану хотелось необыкновенных разговоров.
Наша палатная жизнь держалась на Кате. Но об этом не говорили. Катя, ночная сестра, дежурила через сутки. Катя нравилась всем. Она была большая и спокойная. Груди у нее росли из-под мышек. Все ждали ее дежурства, и тогда астматик бегал вниз в вестибюль к автомату и звонил ей на отделение. Катя никогда не узнавала его, на шутки не отвечала, на затейливые шутки астматика, но не уходила от телефона. Она слушала и громко дышала в трубку.
Катя помогала нам болеть.
Перед ужином больные слонялись по коридору в меченом белье и походили на крапленую колоду карт. Санитарки разносили подносы, и черный чай разливали в кружки из непомерного эмалированного чайника.
— Вот бы сейчас антрекот, — мечтал язва. Это были пустые мечты для него. Сладкие, маниловские мечтания.
— Почему антрекот? — волновался астматик. — Почему обязательно антрекот? А лангет? Может быть, вы не знаете — это два куска, заметьте — два куска превосходного, первосортногo мяса, не считая подлив.
— Нет, нет, антрекот, — настаивал язва.
— Антрекошка, — сказал Федя и засмеялся. — Антрекиска, — сказал Иван. Это было уже ни к чему. Он испортил. Всегда найдется кто-нибудь, чтобы испортить.
— А у нас кошка не выносит будильника, — сказал язва.
— Будильники теперь неважные, — заметил Брыкин.
— Мой будильник только лежа идет.
— А у меня будильник — смотря по погоде: если холодно, он отстает, если жарко, спешит, — сказал астматик.
— Это уже не будильник. Это барометр, — сказал негромко Федя.
Эти рассказы вошли в меня, и я закашлял от радости, от моей тихой радости.
— Насморк, — сказал мне Брыкин.
— Бисмарк, — сказал Иван. Ивану хотелось необыкновенных разговоров.
Врачи говорили, что Федя очень плох.
— И почему у вас такое сердце? — удивлялся астматик.
— А я с таким родился, — отвечал ему Федя.
— Но почему же я с таким не родился? Почему? — спрашивал астматик. Все ему было весьма удивительно.
— Меня в войну рожали, потому и плохое. Какое уж сердце, если рожали в войну?
— В войну никак не родить хорошее сердце, — говорил Брыкин.
Лечился Федя очень серьезно. Он все делал серьезно. Хотя он и знал, что возможно умрет.
«Безграничная вера в прямые пути, — думал я. — Бесконечная вера в прямые пути — вот что такое интеллигентность».
Вот что я думаю ночью.
Ночью тихо. Даже самые слабые возмущения воздуха от наушников в другом конце палаты доносятся до меня и улавливаются ухом.
Федя жалел иногда свой наушник: целый день он работает, носом в столик, потому что Федя не любил слушать радио, и он его брал иногда специально и слушал — только из уважения к его работе.
Федя лежит у окна. Ему видна улица.
На той стороне меж кривых и корявых деревьев прямо в небе висят освещенные окна.
Троллейбусы лопочут шинами по асфальту.
Вcю ночь глухо хлопают дверцы санитарных машин, и оконная крестовина кружится слева направо по потолку в свете их фар.
На ночь он снимает больничное белье и лежит, высунув из-под одеяла гладкое голое колено. Он лежит, и город открывается ему, и в полной темноте я слышу, как он улыбнулся, как чмокнули щеки, отставая от десен, как собирались в запятые на скулах.
Однажды астматик вбежал возбужденный:
— А знаете, сколько лет нашей Кате? Двадцать пять! Что, думали — больше?
— Почему — больше?
— Я сам думал больше! Но из достоверных, из самых достоверных, товарищи.
— Двадцать пять — это самый срок, — сказал Брыкин.
Федя промолчал.
— Может, она не любит блондинов, — тихо сказал он мне вечером.
— Не любит, и с этим ничего уже не поделаешь. Редкая женщина любит теперь блондинов.
— Блондин сегодня не в моде, — так же тихо проговорил язва. Он услыхал наш разговор, но никогда не рассказывал об этом после. А он был страшный насмешник, мой сосед с застарелой язвой желудка.
Катя любила блондинов.
Может быть, раньше и нет, но теперь она любила, и все это заметили вскоре, но молчали.
Катя ночью сидит в коридоре и пишет. Если у кого-то заболит его боль, из-за которой он и лег сюда, в больницу, он застонет, — Катя встает и проходит в палату. Помогает.
В нашу палату приходит она очень часто, и даже без всякого стона с нашей стороны, без вызова. Она стоит у дверей в темноте — постоит и уходит, а после снова придет очень тихо и встанет.
Как-то Федя просил вскипятить себе чай на плитке, и Катя молча сняла с нее шприцы, поставила чайник.
Перед праздником врач прописала Нелюбину ванну, и Катя, ночная сестра, сама навела ему воду.
Это случилось после вечернего чая. Палата отходила ко сну. Рассказывали страшные ночные истории. Брыкин лежал и терпеливо ждал, когда подействует снотворное. С каждым разом он ждал все дольше. Разговоры ему не мешали.
В это время Федя стоял в лохани в ванной комнате. Он легонько мылся теплой водой и улыбался от удовольствия. Катя натерла ему спину, вымыла плечи. И ему от этого не стало неловко, только в ногах застучала и быстрее запрыгала кровь.
Трудно сказать, как случилось все то, что случилось. Катя погладила его по мокрому боку. Уже не мыла, а погладила, и он это понял. И неумело поцеловал ее в пухлый затылок.
А потом они сидели на холодном диване, на клеенчатом белом диване, мокром от брызг и мыльной пены. Рядом, за перегородкой, в туалете, гулко разговаривали курильщики. «Неужели сейчас? — думал Федя. — Не может быть, чтоб сейчас. Что мне делать? Я ничего совсем не знаю».
«Сейчас, сейчас!» — нарастало у него внутри.
Федя прислушался к тому небывалому, что в нем происходит, и вдруг он услышал, как восторг прокатился по всему его телу и сошелся клином у горла, острым клином. Он сделался невозможным, нельзя было вынести такого восторга, и Федя умер.
Смерть наступила тихо и сразу, но Катя почувствовала, что понесла, и поняла, что сама того хотела. Катя улыбнулась. И только тут она заметила несчастье.
Катя вскрикнула.
Плача по мертвому, она перетащила покойника в ванну, поправила волосы и, не утирая слезы, пошла за врачом.
Она шла и несла в себе ребенка, зачатого мертвым, но еще не думала про него, как она будет носить его, ни рожать, ни кормить и одевать его.
А в палате еще не знали. Но в палате — по совпадению, по пустяковому, плевому совпадению — в палате говорили о смерти.
— Вот это смерть, — рассказывал астматик.
— Легкая, просто замечательная смерть.
И вздыхал.
Он хитрый был человек, астматик. Он вовсе не хотел умирать.