«Косяк и косяг – это разные вещи. Косяг – это не совсем косяк, точнее, косяг – это совсем не косяк». Всё зыбко в «полифоническом» мире, где обитают люди-насекомые, псевдопасечники и бухенвальдские поросята, а заботливый диджей приносит наркотики, дарующие невообразимые галлюцинации.
Роман музыканта и антивоенного активиста Павла Кушнира (1984–2024), погибшего в российской тюрьме, можно назвать приквелом «Русской нарезки» (2014) – единственной книги, опубликованной при жизни автора. Здесь тоже появляются человекоподобные «офецеры» – лейтенант Лябжясчыков и полковниг Иван Петрович Бегемод, – и опробованы экспериментальные техники, возможности которых Кушнир исследует в эссе «Русская литература и метод нарезки». Язык не просто расширяется за счёт изощрённого словотворчества (например, значительную часть глаголов действия Кушнир заменяет панк-неологизмом «жбяцыть»), но и подвергается всевозможным пиротехническим процедурам – буквально взрывается изнутри. В потоке сознания сталкиваются предлоги, рассыпаются запятые, глаголы теряют склонения, словно говорит иностранец, едва знающий русский. Подобным образом поэт Баби Бадалов передавал растерянность влюблённого («на меня падает твой двер / твой двер остаётся за тобой закрытым»), а Джеймс Келман в романе «Перевод показаний» имитировал косноязычие жертвы, пытающейся рассказать следователю о своих мучениях. Читатель оказывается в пустыне слов, которые произносит человек, утративший родной язык. Его монолог порой превращается в закодированные послания «Радиостанции судного дня», но из ахинеи помех неизменно рождается мелодия.
Кушнир закончил работу над «Косягом и Бегемодом» в 2007 году. В рунете в ту пору возникла мода на «олбанский» – фонетический язык, родословная которого восходит к экспериментам Ильи Зданевича и футуристов. Кушнир в частной переписке утверждал, что эта мода на него не повлияла, но вполне возможно, что он читал книги Андрея Башаримова, которого Дмитрий Бавильский объявил «первым писателем нового тысячелетия». В «Косяге и Бегемоде» Кушнир делает то же самое, что и Башаримов, – превращает речь в безумный конструктор, детали которого соединяются в немыслимых комбинациях. Башаримов в финале «Пуговки» даже заменяет слова непостижимым цифровым кодом, превращая рассказчика в машину. Но, в отличие от айтишника Башаримова, Кушнир был равнодушен к царству компьютеров: он писал от руки и дарил свои сочинения друзьям. Несколько страниц «Косяга и Бегемода» отпечатаны на пишущей машинке с западающей буквой «а», будто и она участвует в заговоре по модификации языка.
Благодарим Наталию Зайцеву и Ольгу Шкрыгунову, сохранивших рукописи Павла Кушнира и предоставивших их для публикации.
Дмитрий Волчек
когда я подошёл к окну в месте где пурпурная мышь вышла из её, теперь должно быть другие, губ, и тонкий рисунок на занавеске сказал, нет, он возвестил, да, так, всем этим моим после мыслям, после обеда мыслями, после еды мыслями, опускаться вдоль земли одним ветром, несколькими ветрами, он сказал, как мне назвать и о ком думать, как не засыпать, как найти главный, тяжёлый источник, можно сказать, внутри, слова оттуда, смех из этой двери, настройка перед началом из этого слепого, крестообразного соединения теней, реек, стрел на рассвете, на втором рассвете, несколько рассветов сопутствуют тем нескольким дням, о боже, как больно! тем нескольким дням которые он получил и ты сказала ему снимая кожаную куртку: впихни их в один, а потом, поверь, далеко потом, когда чтобы хотя один день обнял несколько многие спрашивая чего же ты ещё ждёшь, ты вспомнишь, вдохни их в один. спи. тогда я осторожно и неуклюже тогда я лёг в кровать, в маленькую кровать, которая стояла под окном, их было много в той комнате, лишь отношение, я обещаю, лишь отношение. запах слюны от белья. тогда ещё было много слюны, и я глотал её, считая, дожидаясь, моля о передышке, поверь, два разных слова, если бы я мог убежать, как могли перья попасть наружу, коричневые, белёсые, мягкие плоские перья, что могли бы впитать, принять в себя слюну, кровь, да, кровь тоже, сухое но и кровь во рту. красота момента, непостижимая, жизнь моя, красота момента и песня, которая никогда не знаешь из чьих рук к тебе наконец после всех этих времён, вёсен, пробуждений и снов снова вернётся, чтобы узнать, вопреки настроению, знаки благоприятны. когда я открыл рот, я увидел, как белый комар тянет кровь из моей руки, я слюнявил палец и размазал комара, слюну, кровь по руке, и, будто свинцового, синего, голубого оттенка простыня пахла, воняла, была кругом, как берег, как волны, шершавая, без жалости, в волнах и складками поверхность вокруг, вытер комара о неё. рисунок занавески говорил о путешествиях, называл имена, задавал вопросы, отвечал мне, если ей удавалось составить для меня хотя бы несколько слов вместе, звучали хлопки, может быть выстрелы, бежали, а я не смотрел, нет, не смотрел, не знал что это было всерьёз, рассказ всё продолжался, она разливала дерьмо в миски, раздавала еду, мы садились за стол, они садились за этот стол и я меж ними, она ела, я спросил её ну как мне надо есть можно или может быть не стоит пока, и она, чуть оправив причёску, которая на ветру вилась и менялась, отклоняясь от застывшего совершенства неподвижной и плоской, как перо на простыне, картины, сказала отвечая: конечно ешь. ешь. и я стал есть кажется всего-то несколько раз. может быть всего-то три, четыре или даже два раза. я так люблю, так хочу слышать этот голос, так я ел, она же доставала пурпурную мышь изо рта, и я подходил к окну и говорил: соль, говорил: мясо, говорил слово про еду или рядом, пока медленно уменьшалось и без того небольшое расстояние между мною и всем, что там было за окном, всем, что там было внизу, вверху, на свободе. я шёл за тобой, догонял тебя, мы разминулись, ты выходила, а я заходил, затем я вышел, а ты ушла, а я пошёл за тобой, догонять. нет, это было не так. я буду пить в дороге. снег, веточки. надо было что-то сказать о пустых улицах, что мне нравятся пустые улицы, приглашаешь меня в машину с тобой куда-то ехать, включить, подпевать, возвращаться. не этому же говорить нет, если говорить, не так получить минуту, две избавления, если оставит, не так определять, если ты и всё пытаешься сказать его одним каким-нибудь словом. давай садись в машину, вовсе не дорога вдоль побережья, никакой воды, берегов, вина. незнакомые деревья и стены, ковёр горел под ногами, кто там идёт по коридору, не было видно. в дверь беспрерывно ломились, стучали, звенели ключами, дёргали ручку. тарабанили в стену. подглядывали в окно, стоило только включить свет. подбрасывали письма с требованиями, признаниями, повествованиями. дарили цветы. отнимали деньги. возвращали обратно. начинали с одного, заканчивали совсем другим. говорили то одно, то другое. думали то одно, то совсем другое. преследовали. избегали. уходили. иногда не возвращались, и это, как ни посмотри, было лучше. чистое небо звенело со всех сторон, и со всех сторон, с ним мешались, забивали, закрывали его эти огни танцев, посланий, употреблений. вкус апельсина, запах водки, холод, темнота, пот, снова теснее, она смотрела сверху, перекликаясь. но есть не одна лишь перекличка, иногда бывает впервые, иногда бывает один, единственный, последний раз. открытая ладонь, несколько лет. ступеньки, ещё один этаж наверху, надстройка. их одежда. переписка, эти письма, потеря, память. такое позднее время, такая громкая музыка. я не принимал участия ни в чём, так получилось, и я не хочу понять, при чём здесь я. ни станы, ни бумага не защитили меня. это случилось ночью. не смей скучать по этим вечерам, ночам, утрам, не смей мечтать вернуться, не повторить, давно знаю, многим научился, вошло в поговорку, строил из этого, сбудется, ещё не поздно, сумею научить, перебороть, вернуть, просто если показать, то увидишь, так красиво, так правда, так должно быть и делать своё, следующую. теперь нечего бояться. каждый вечер будет вечер. каждую ночь будет ночь. мы видели немного, но, если ещё дальше, все равно так же, дальше лучше, дальше все равно давай отдохнём, проведём годы одинаковых дней, предчувствие объединяет сильнее, память разводит, разве ты не устала, я отдавал тебе слова, собранные, разрозненные, совсем разбитые, часто одни и те же. я приходил, чтобы их тебе отдать и оставить, разделить эту тяжёлую воду с тобою. приходил оставить твоей памяти свои слова. приходил сожбяцыть щебсш. оставить след. слышать ответ. почесать кота. покурить. почитать надписи на стенах, в лифте. постоять на балконе. объяснить. да, правда. слишком поздно.
тяжёлая осень. и так мало осталось. много осталось, кажется, конца не будет. болезнь. смерть, постепенно. жизнь, всё время, сон, долго, боль, смех, часто, до конца. скорее, скорей. осень. последние, кусачие, маленькие, милые мухи. всё будто небритое от инея, лёгкое от холода, легко дышать, слёзы из глаз, и это ты прощаешься со мной, и ты знаешь меня, ты идёшь домой, этой осенью у тебя есть дом, и ты идёшь домой.
я остановил, нет, я прошёл и шёл мимо с коричневой нитью вдоль тусклого света и стен ко мне т. е. пальцам, рукам, волосам пристал этот запах и я только пёс, собака, растение, насекомое, я вижу меньше, так легко, будет легче, совсем без следа. это был не я, просто дорога, шум, не виноват, это свет мелькает, не могу видеть. не было ни одой мысли, совсем ни одной. такого никогда не жбяцылось раньше со мною, может быть, в этом счастье, от этого хотелось ещё меньше, совсем ничего. оставалась ещё память, время к следующим дням, что быть с этим, если можно, чтобы не знать. мне казалось, будто стеклянные ножницы тихо резали сладкую розовую бумагу в открытой окнами в раннюю ночь комнате где свет звал одних, запах же вовсе других насекомых. может быть, это я сейчас и тогда стал настолько мягче, но всё же казалось ещё будто некоторые были среди них очень, неестественно, странно тверды на ощупь, не раздавить, не помять, они могли от нас и меня тогда ничего совсем не бояться, но боялись по-другому, кажется, разбили стекло, кустами брызг на пол, на липкий, сладкий пол. они были так тверды. эта мелочь прыгала по жёлтой, оранжевой простыне, неповреждённая из-под моих пальцев, одного, которым я всё ловил, давил её, не раздавил, не поймал. через отверстие в сачке, марле, сетях, паутине чуть меньше самой неприметной кнопки на пульте дистанционного управления телевизором они проносились точно скорый поезд под или сквозь арку из поднятой и растянутой северо-западным, в меру порывистым ветром магнитофонной ленты, такой как если сломать, разбить кассету, аудио, достать, отпустить на ветер. они проносились, и кто мог их догнать, кроме них же самих, то есть одна другую, так среди многих, болезнь, столкновение; я же сохранял внешний покой, неподвижность. растение, запах, пёс. не смотреть было так трудно. старался смотрел по сторонам. читал, открывал бутылку, другую, шёл курить, огни в окне, застывшие, ледяные огни, плоская ночь, тошнота; они же, чтобы привлечь внимание, моё ли только, не знаю, должно быть, он прав, каждому, так вот, говорю я, чтобы только смотрел, они стали светиться, мелькать, шуршать, но мне стало легче не посмотреть, я стал их слушать, они говорили узорами, синими лепестками сырого, тихого пламени, иногда чередой белых холодных вспышек, ударов дерева о металл. я мёрз и слеп среди них, не мог вынести долго. выходил всё чаще, уже когда некуда было идти. в этом нет помощи, я знал. так много холода. я возвращался. их слабости пугают, но они ненадолго. опережать ли пропускать ли вперёд, все равно расставаться. тысячи мух это могла быть одна, всего-то одна муха рядом. надеюсь, всё это кончится, не надеюсь, что скоро. потом, когда остались одни обрывки, осколки, точки, я пробовал их на вкус, да, и правда, сладкие, никто не видел, почему бы и нет. по синему плоскому телу ангела медленно плывут белые облака, другие чуть быстрее, плывут над ним, синие в синем небе, сшитые с небом коричневой нитью, но нить не видна, только синее всё, золотые волосы, и синее всё кругом, одна синева.
к ответу, сказал тогда лябжясчыков сурнину из распахнутого зеркала свежих медленных брызг, к ответу ты копорков? или копоторков? я сурнин, сказал в ответ сурнин и подумал: вот они вот считает что раз он по радио то уже всё можно но нет не получит он конфеты не буду я ему переводить, видимо на самом деле был ему не интересен ни тот ни другой да отстойная ситуация к ответу закричал лябжясчыков не сметь мне здесь этой мелочи всё что ли потерял контроль над собой сам хорош просто добавь ещё, голова сразу его выстроилась в ряд потеряла свою форму забор на делениях мотив приелся пускай. тык! сказал набравшись смелости сурнин в открытое зеркало. мне в мой дом не тыкать, добавил он и стряхнул брызги зеркала с линий своей остановившейся одежды в июле. прощай. подожди, смягчился вдруг сурнин сделав маленький глоточек пепси, подожди ладно иногда мое имя бывает копорков, да и копоторков бывает также, но поверь это совсем не означает что меня два или три я это я сурнин вломился в свой собственный дом и напеваю жбяцную песенку о дереве и соломе. чушь чужим словом и голосом крикнул лябжясчыков одеяло при чём оно здесь не суй мне свое одеяло в меня когда я иду и не свисти мне в спину как дверь я лишь легко ударяю в воздух врешь ты мелодично рисуешь свист в каждой монете а я потом не могу нормально попасть. куда попасть спросил сурнин но так из вежливости давно уже в мыслях сам-то улетел да…
клубки золотого чёрного красного дыма копошились в запахе на пробитых вет и толпа жесть грели прибавляя петь нашли потянулась откроешь свет тянется впустить вешел медлил вел полев протем метвин найдя усп тонже прен товр таалв отмиер ла отпустив дрогнул строй нет и знамя но страх хотел опен промах внет вон тарь мимо, джель борпе уна тай юско н тай л сл поое р, ко оль н от ри и так быстро омерен сплетение пор инви посте позже оставим м о когда он смог пройти прибавь попробуем давай прибавь попробуем давай давай прибавь попробуем давай попробуем прибавь оставь так да повтори не так теперь развяжи назад скоро твои придут мой мальчик мой дым мой дым мой мальчик дай дым мне мальчик дым дай мне посмотри и я дым после инви круглыми черточками – игра. такие имена такие тела так вот вздрагивает кромка берега полненная дверями до упреа голоса швы надо снять я постепенно сам ну кто выгнул так и не оста металлическое не всегда новый сейчас ист ист выбор меж ист.
мы оставили ист сунау-сун пока играли в узнавание не были по-настоящему знакомы кор просвет пятна тонкие кости что не вошли в спокойствие. торпень как кожа полная холода змей бо запах кошки от темноты. барабаны ограничивали места где падал взгляд или ктаим крик: стрела под ноги ист две спички руки в глине на память, не успели, и ночь ела десятиминутные отрезки пластика как колосья в пыли у дороги встречи двух языков сунау-сун. вспененная ткань также просвечивала, таков был белёсый присвет инви отовсюду, змеи шли но, и были если допущены, и не могли принять тос ли остров е острова опасны, так и не увидел, потом, всё потом. начертание лишь звуку вес остановки мельтешили белые легкие черви листья, мелкие твёрдые пузырьки на границе давно успокоившегося ожога.
стой и спеши ринулись смеясь давно отзвук лес но дыра позади пустая сети по одной смотришь успевая не опять винить оре поиск мет нис н орт купол лампы и верх т тепло голос в тепле он может быть в тепле на улице докоснулся ко мне но кто ты тяжело брось кто это был откуда возвращаться лови синт изгиб выбросить по сну решить недолго отсрочил уловка обмануть раньше другая сторона важное и разлить чай на старом рисунке стола играть с ним в допуск закрыт удаляясь всё удаляясь я не вижу заменили теперь уже все равно после он прошёл коридором так долго до гниющей воды там проходили и встречались многие его позвали как всегда кончилось ничем но может быть тот мирок продолжал быть и он слушал.
сурнин коридор за коридором н большие горячие стены смыкающиеся наверху и белая пыль падала вверх как дождь неслышные быстрые шаги в тесных стенах скоро пена весла доски на чём спать разлетевшиеся куски смеющегося картона щели так пирок стрел ист или дорога только до одной до половины обнажена теряется в земле в рисунках на земле в точках трещинах вмятинах от ударов по земле где громко и долго кружатся седые стебли до конца, не знающие друг друга по-настоящему, и это там темнота пахнет кошкой, берег взрывается цепью открытых дверей и крик засыпает поле пеплом проснись не сбивая беги от зеркала прочь у ног ещё последние его брызги когда новый день уже давно догнал тебя и глина осыпалась с рук инви размыт зеркала забытые в игре острые грани каждой вещи.
мелочь это была такая совсем мелочь не стоило ей быть сегодня но имя вошло в разговор многими ударами в окаменевшее зелёным дающим незаметный свет камней дерево старых ворот в стене. в её глазах было и совсем темно. через что она была пройти что сравнить с эта очередь в очереди ещё одной мелочи какая из них будет для меня него последней сколько кругов ещё потом завтра вернуться совсем нет вокруг не происходит не так произойти но к себе внутрь после каждого где чуть остановиться и выйти дорога меняется сурнин хотел видеть, как, глядя в на скажем его свои руки или перед собой тот момент отпустить развязать за монету иди на свободу ненадолго я он был легко связан пор ход после без смотреть но сурнин рисовал сам насколько теперь он один остается ждать последняя старая так же дес была знать к себе, не уйти до конца, и сурнин на кругах покрывался нитями и пылью будто младенчество но слова не тянули лёгкую горечь бывшего с пылью яда к себе и он оставался. пребыть с вниз впереди где тоже были люди на сте волнах улиц поэтому новая и не отдать выбор только старый выбор тоже. самый малый круг может был и меньше точек брызг я не слышал как смешались места и стараясь скрыть своё прикосновение к двери сурнин отпустил перелившийся остаток через обычно сомкнувшиеся стены с рисунком намертво вошедшим в белый водопад эмали жёлтого льда что крепко держал дряхлые зубы тяжёлых опилок, путешествие друзей игрушек ко льду зажимая в кармане пародии на кулак продолжение разложенных, ещё чистых но уже слабеющих мыслей. сурнин шёл в худобе ребёнка перед жить, тишине маленького слепого роста тихий, чистой одежде бывшей достаточно низко всегда он мог полезть и достать, потом эти путь и места стали быть не нужны ему но тогда ко льду с именем и словами которые не изменятся. сурнин всегда был сурнин, только падал всё глубже внутрь к себе, и плёнки множество плёнок спали в одну когда катя дала им жить, один всего он плавал сомкнувшейся волной звука в движении своего слабого подобного всем и ему образа время движении куда-то и одни знаки совпадений нольшестек и встреч отдавали ему быть спокойно протягивающим руки к в идущие следом за ним новые белёсые волны дождя. прощение что он мог хотеть получить было разве за войти в роль но кто мог знать как всё-таки легко стало сурнину быть что отдал ему язык и жить в смотреть вместе на быть как вокруг где было быть и стать бывшим – он понимал – ему казалось линии соединятся – и даже близость лёгкой горечи жбыха была, когда не был страх быть, как запах жизни. катя была к сурнину, но где без быть они могли увидеть себя как стать и быть, было как быть и не быть, и решить эту часть слова стало главное для сурнина теперь. начало его когда он стал услышать себя в среди времени и пути к быть слово, было к сурнину также и когда он стал также услышать конец себя до конца или среди себя постепенно когда звуки волны касались увлекая его к быть помимо и быстро счастье обещания быть каждый долгий миг в соседних ударах и волах повернувшего и меняющего форму быть слова, и не отрывая взгляд он пятился назад от зеркала без отражения, откуда пришла в быть часть его, не бывшая лишь или не лишь частью всего перед любым лицом – и сурнин боялся – катя же будто говорила ему о прощении день за днём голос обещание отречение пыль сон боль и свобода.