Меня зовут Ия, и мне 52 года. Пожалуй, это лучшее начало. Сразу честно расставить все точки над i. Мне 52 года, я родилась в 1968 году. Вот именно это и есть сейчас самое главное. Кому интересна 52-летняя героиня? И, главное, что я могу написать интересного про 52-летнюю героиню? У меня нет идей. Собственно говоря, единственный более или менее новый в моей жизни предмет, достойный изучения — это одиночество. С пандемией мой образ жизни ничуть не изменился. Разве что стал социально одобряем — но пора признаться себе, что это бесценное чувство.
Сейчас я попытаюсь нарисовать свой словесный портрет. Из-за особенностей ума я не вижу себя как образ, только как действие. Из зеркала на меня смотрит человек совершенно чужой. Более чужой, чем люди, которых я знаю. Тем более я. Это лицо не могу быть я. С высоты моих глаз из себя самой с детства хорошо вижу только ноги. С телом все проще. Тело — это не я, это мое. Его я люблю. Я люблю все мое. Каждое утро я занимаю его гимнастикой, чтобы чувствовать его в полной мере и пользоваться им в свое удовольствие. Я боюсь, что, если перестану это делать, в разных местах возникнут мышечные блоки, забарахлят суставы, закоснеют связки, оно быстро разладится и придет в негодность, перестанет быть в полной мере моим. И я стану жить значительно хуже. Потеряю контроль, потерплю поражение? Буду страдать? Ок, оно причинит мне страдания.
Попытаюсь описать свою внешность в третьем лице — внешность человека, которого вижу в зеркале. Итак, Ия длинноногая худощавая женщина 52 лет. Бедра и плечи ее примерно одной ширины. Грудь стандартного размера В. Свои полуседые тонкие волосы она стрижет по-мужски коротко, но редко, раз в полгода, пользуясь женской привилегией на отросшую стрижку. У нее длинное лицо со впалыми щеками, слегка стиснутое у висков и немного асимметричное: правая часть чуть-чуть неживая, правый уголок губ ниже левого (я слабо ощущаю область губ и правую сторону лица). Светлые, то голубые, то серые глаза с нависшими веками, не большие и не маленькие, высокий лоб. Вокруг рта морщины, справа две, слева одна, между бровей тоже косая борозда. Она предпочитает одеваться в жокейском или полувоенном стиле. Фигура Ии андрогинна, она знает об этом и любит иногда надевать мужские вещи. Берет их из шкафа своих выросших и уехавших за границу сыновей. Ии нравятся мужчины, и поэтому она хочет на них походить. Она склонна отождествлять себя с объектом познания… я склонна отождествлять себя с объектом познания, растворяться в нем, и не умею соблюдать правильную дистанцию. Обычно я отстранена, но иногда вдруг возбуждаюсь и становлюсь напориста и фамильярна. Иногда это вызывает недоразумения между мной и собеседником. Зато я владею голосом и могу при желании, играя тембром и интонациями, вызвать человека на откровенность.
Я понимаю, что моя одержимость цифрами ненормальна. Зачем я пишу в резюме, что я родилась в 1968 году? Вдруг заметила, что это везде выскакивает в интернете, если пробить мое имя. Это не просто глупо, это даже неприлично в наше время — так светиться личными данными. Пять лет рассылала био с годом рождения по редакциям, и только сейчас пришло в голову, что в этом есть что-то не то. Клинический психолог, которая диагностировала меня год назад, написала в официальной бумаге: «В речи часто использует цифры».
Цифры помогают мне расправить время, которое без них сваливается в один бесформенный ком без конца, начала и направления. Но я использовала их не всегда: когда я стала писать об экономике, мне стоило труда привыкнуть, что цифры важны. Поэтому, возможно, речь идет только о профдеформации.
Психолог, тетка примерно моего возраста с бабеттой на голове, одетая в стиле 60-х, выделила мне полтора часа, и от этого ситуация была немного нервная: вроде как я прохожу квест или сдаю экзамен, и есть цейтнот. Но в результате этой процедуры, по идее, я должна была оказаться на полпути к диагнозу «расстройство аутистического спектра, в старой классификации — высокофункциональный синдром Аспергера». Психолог заставляет меня запомнить и воспроизвести последовательность из десятка слов. Я напрягаюсь, потому что мне кажется, что моя память просела, но, вроде бы, справляюсь прилично. Просит нарисовать дерево (я думала, что это любительский тест, мы рисовали его в средних классах на переменах). Затем вручает пачку картинок и предлагает разложить их по кучкам. Я беру пачку, оцениваю вес и толщину. На хлипком трехногом журнальном столике в стиле 60-х, за которым она меня принимает, едва ли поместится и половина. Тем более что треть его поверхности уже занимают пузатая ваза с сухим цветком, непременная коробка с салфетками для слез и какая-то декоративная дребедень. Вообще-то, могла бы предусмотрительней обставлять кабинет. Сколько здесь? «Шестьдесят четыре», — отвечает. «Здесь не поместится», — указываю скептически на стол. «Зачем, раскидывайте сразу по кучкам, все так делают», — вскинулась. Она издевается? Это она мне будет объяснять, как нужно работать с информацией? «Надо разложить больше половины, — упорствую, стараясь сохранять вежливость, и этот внутренний конфликт искривляет мои губы в иронической улыбке (которая не сходит практически уже до конца визита), — Как же я узнаю, что вам тут категоризировать?». «Вы все очень усложняете, вам не говорили?» — с такой же иронией щурится бабетта.
Теряю терпение, сметаю на пол салфетки, затем быстро и нервно (надеюсь, она не видит, что меня уже бьет дрожь) раскладываю рядами картинки. Разложив больше половины, быстро формирую стопки. Мне даже немного нравится. На каждом этапе обобщения психолог подталкивает меня к следующему. Наконец, остается сократить категории до двух. Можно было бы пойти у нее на поводу, я же знаю, чего она от меня ждет. Но уж здесь-то, в кабинете душеведши, ошибочно причисляемой мной к сфере услуг (на самом деле она тут, как выяснилось, нормирующая инстанция), я могу оставить за собой свободу творчества, от которой добровольно отрекаюсь в редакции. Если сведу к двум, придется сломать красивую структуру, построенную на разделении сотворенных и несотворенных объектов. Остается три стопки. Медлю. «Ну, это все?» — торопит. Я поднимаю на нее глаза и после паузы, которая должна сообщить ей, что мое решение — каприз, проявление свободной воли, твердо отвечаю: «Да». В глубине души я любуюсь своей игрой. Сеанс подходит к концу, мы уложились, на прощание она выдает мне Миннесотский опросник и выставляет из кабинета, сажая в фойе у лифта его заполнять. Велит потом опустить в ее почтовый ящик на первом этаже. Запирает кабинет и уходит.
Я корплю над полутысячей с лишним вопросов. Вопрос № 60: «Бывает, что я пропускаю передовицы в газетах». Да или нет? Иногда? Смешно. Никто давно не читает бумажных газет. Вопрос № 120: «В гостях я держусь за столом лучше, чем дома». Пожалуй, ее тест устарел, как прическа и интерьер. Дело к ночи, едва управляюсь к последнему автобусу, меня ощутимо трясет.
Через неделю получаю по почте заключение на плотном листе с печатью и не верю своим глазам. Бабетта ничуть не иронизировала, она говорила всерьез! «Все усложняет. Например, вместо «предметы» сказала «человеческие артефакты»». «Называет детей проектом: «это был сложный проект, но он завершен»». «Не хотела раскладывать картинки, потом все же согласилась». Я не хотела!? Злюсь.
… С другой стороны, цифры заявляют все прямо. Не оставляют возможности увильнуть. Заливают реальность безжалостно резким светом определенности. Без этих малодушных экивоков. Героиня спит со случайным мужчиной. Сколько героине лет? Неважно, это художественный образ. Но большинство читателей будет шокировано, если узнает, что героине, которая, как девчонка, прыгнула в постель к малознакомому мужчине, было пятьдесят лет. Они ничего не хотят знать об интимной жизни пятидесятилетней женщины. И дело даже не в том, что это неприлично. В этом нет ни грамма эротизма. Эта картинка не возбуждает. И в первую очередь меня саму. И меня удивляет, что кого-то может. Хотя я сказала ему честно, что мне пятьдесят, чтобы устранить возможные недоразумения. Цифра, однако, в нем желания не убила. Он усмехнулся небрежно: ну и что? Тебе 50, мне 46. Пойдем в постель.
Я думаю: почему? Почему они могут все еще хотеть меня? Ведь из них почти никто не кажется мне сексуально привлекательным. Дело не в том, что я не хочу секса. Я не хочу никого из моих ровесников. Но и мужчин намного моложе меня, которые все еще сексуально привлекательны в моих глазах, я хотеть не могу, потому что думаю, что я не могу их возбуждать.
Это произошло однажды довольно давно и фатально навсегда. В 39 лет, когда я еще воспринимала себя потенциальным сексуальным объектом, но была слишком занята, чтобы встречаться с мужчинами, я переспала случайно с одним македонцем, крупным застройщиком, 53 лет, в отеле после интервью. Он сказал: «Вы раскрыли меня так, как никому до вас не удавалось. Не хотите ли подняться ко мне в номер?» Я удивилась. Я-то напряженно работала, массируя его эго, и теперь меня трясло от напряжения. Но он выглядел очень привлекательным в дорогом костюме, царственная осанка, роскошная седая шевелюра, ухоженная бородка, мудрый прищур, и я подумала, что теперь он воздаст мне сторицей. Однако, когда он разделся… Когда он снял трусы и остался в белой бельевой майке, которая, выходит, была у него под сорочкой, его тело оказалось дряблым, а член — вялым. И эта стариковская майка. Зачем он оставил ее? Стыдился своей наготы? И он не сделал ничего, чтобы воздать. Чтобы скрыть от него (и себя, хотя бы пока на нем) разочарование, я оседлала его задом наперед и попросила включить порно в телевизоре на противоположной стене. Всегда меня удивляло, как осмеливаются предлагать женщине секс мужчины, которые мало на что способны.
И вот после того, как он посадил меня в такси, и машина отъехала от отеля, это произошло как по щелчку тумблера. Я разрешила себе осознать, что мне противна его старость. Воспоминание о его коже, категорически антиэротической, не выветривалось из головы. И тут же случился каскад новых озарений. Мое отвращение к его старости развернулось на 180 градусов, обрушилось на меня, как дракон, и сожрало без остатка желание вступать в любовную игру с кем-либо еще. Я вложила свое отвращение в голову гипотетического сексуального партнера и скорчилась от унижения.
Я прожила без секса ровно десяток лет. Конечно, причина не только в этом. Не столько в этом. Может быть, это даже не причина, а следствие. Но это было неправильное заключение. В 49 я переспала с женщиной, лесбиянкой, которой было 39, и которая хотела меня. Я позволила ей меня соблазнить. Конечно, я отреагировала на ту ее ипостась, которая вела себя как мужчина. Меня захватило ее очень свежее мальчишеское обаяние. Необычно, пряно, чарующе выглядит мужское желание, живущее в женском теле. Но я смогла раздеться и позволить ей к себе прикоснуться только потому, что она была баба. И меня не слишком удивило, что она захотела меня, несмотря на разницу в возрасте. Она, молодая женщина, искала моего покровительства. Так вот, ее тело в 39 лет было желанно. Эротический драйв улетучился быстро. То ли из-за того, что она была дура. То ли, потому что практиковала слишком жесткий, безудержный секс, а я люблю медленный, медитативный, то ли из-за алкоголя, который снизил мою чувствительность, или, в конце концов, оттого что меня не привлекают женщины. Но когда я гладила ее пушистую, как персик, кожу (я так и подумала-удивилась тогда этим штампом из читанного в отрочестве по секрету от матери романа Амаду о донне Флор, немного отстраненно, поскольку чувства притупил алкоголь), когда вбирала в рот торчащие козьи соски, вставляла палец в тесное нерожавшее влагалище, я смотрела на нее как в зеркало обратного вида на себя в 39 лет. В тот роковой водораздел, когда я сделала неверное заключение и отняла у себя больше десятка лет надежды на счастье быть с кем-то вдвоем. Собственно, я и клюнула на ее эротическую игру потому, что она была молодая женщина. Я хотела увидеть и ощупать себя вчуже, познать себя, наконец, как женщину хотя бы извне. Однажды за все времена.
Мне кажется, тело у меня… Я бы написала, что тело у меня еще ничего, но разве «еще ничего» может создать эротизм? Здесь или пан, или пропал. Но на свое тело я люблю смотреть в зеркало. Я часто глажу его руками, особенно после спорта или холодных осенних купаний, и меня радует то, что я осязаю. А вот лицо… Это старое лицо. Человеку с таким лицом нельзя заниматься сексом. Это против природы секса.
Хотя мои подруги ведут активную сексуальную жизнь. Даже точнее будет сказать, что они впали в разврат. Он внушает мне не меньшее беспокойство, чем мое воздержание. Дело в том, что они пьют. У меня были две подруги, по которым я сверяла ход моей жизни, кураж и успех, и вдруг они обе начали пить. Точнее будет сказать, вместе. И это меня пугает.
«Когда Ийка была молодая, стрижка у нее была… еще короче, чем сейчас». Вот эта пауза перед «еще» возникла там неспроста. Потому что в тот момент, когда она на меня посмотрела, шел третий месяц локдауна, парикмахерские не работали, и волосы мои отросли длиннее обычного. Моя стрижка не была короткой. Она сопоставляла свою историю с текущей реальностью, да, но, видимо, все же не смогла отказать себе в удовольствии подать ее, как замыслила. Я думала с легкой оторопью, что этот рассказ даже, возможно, звучит не впервые, и она дебютировала с ним за моей спиной. «Короткие волосы, декольте, и она не носила лифчик, а у нее были огрооомные сиськи, и они все время мотались в нем вот так из стороны в сторону». Они не были никогда огромные. «Что за дурацкая на тебе рубашка, снимай! Покажи сиськи!»
То, что она говорит, чудовищно пошло, но я не могу на нее обидеться. Она стоит рядом с моим стулом толстая, пьяная и на этот короткий вечерний час счастливая, на каблуках, в дорогом, но потертом платье с пайетками, облегающем большой алкогольный живот, и от нее уже немного пахнет мочой. Луноликая. Раскосые глазки спрятались под отекшими веками. Маленькая монгольская лошадка, укатанная жизнью. Именинница. Это ее нелегальная вечеринка, впрочем, они собираются тут каждый вечер. Вторая сидит за столом, с красными губами, высокими бровями и белокурыми локонами, похожая на располневшую Марлен Дитрих. На ней десятилетней давности откутюрное платье-корсет в алых цветах на белом, в этом году уже сильно мешающее ей дышать. Груди вздымаются. Красавица. Груди у дам, сидящих за праздничным круглым столом (у тех из них, которые могут ими гордиться) едва не выпрыгивают из декольте. Завитые локоны стандартной цветовой палитры от платины до бронзы и божоле струятся по плечам. Ботфорты, каблуки, голые ноги, короткие юбки. На улице жестокий мороз. Они громко и вульгарно хохочут и выкрикивают непристойности, широко и неверно жестикулируя. Пять лет. Всего за пять лет, боже мой, жизнь их рухнула в пропасть с горного склона. Я не анализирую причин, просто фиксирую итог. Они звонят какому-то ее Эрику, наперебой крича что-то в телефон, вызывают такси и уезжают к нему гурьбой в ночь. Она кокетливо умоляет их не посвящать никого в тайны ее личной жизни.
Я бреду на последний автобус в мои ебеня.
Справедливости ради, я гуглю не только себя. Иногда я пробиваю и других, например, бывшего мужа или друга, кажется, тоже уже бывшего. Он не объявляется который месяц после того, как я нажала на отбой, сказав, что все это безнадежно. Я имела в виду разговор, не знаю, как это понял он. Мы поссорились из-за дао. Он заявил, что дао — это маргинальная буддистская секта на юге Японии. Я посоветовала ему заглянуть хотя бы в Википедию. Он сказал, что не верит Википедии, а больше верит своим источникам, авторитетным. Просто уже достал со своим снобизмом, граничащим с тупостью. Я повысила голос, да. Но была корректна. Ну, и кроме того, его бросила очередная девушка (а нечего связываться с молодыми), и теперь он снова пьет. Вместе со всей честной компанией в корсетах и с сиськами. Периодически яростно ссорясь с каждой по очереди из-за происхождения куршей, земгалов и дао.
У него все меньше свежих упоминаний в Гугле. И моего бывшего мужа тоже все реже там упоминают. Хотя нам нечего больше делить, я все продолжаю мысленно соревноваться с ним в жизненных достижениях. На данный момент я выигрываю. Пик его популярности миновал два года назад. Но совсем недавно меня посетила мысль, что это должно меня не радовать, а пугать. Это не наше с ним соревнование. Это мои ровесники постепенно теряют релевантность, теряют релевантность… Теряют релевантность.
Может показаться, что я подавлена или страдаю. Это не так. Я испытываю огромное облегчение. Моя миссия завершена. Я сказала психологу, что иногда немного плачу, когда убираю квартиру и трогаю вещи детей. Она усомнилась: «Может быть, вам только кажется, что немного?» Но прошел год, и плакать я перестала совсем. Я сделала все, что должно, хорошо ли, плохо ли, какая теперь уж разница. У меня получилось. Не хочу приключений. Свершений. Достижений. Мне хочется есть, спать и гулять с собакой. Славы немного еще хочется, но уже не так остервенело. Мне есть, чем заняться. Я здорова. Проблема в том, что меня радует мое одиночество и не хочется его прерывать, а это блаженное и опасное состояние. Я избегаю боли, не хочу сопереживать и волноваться. Мой социальный капитал тает, будущее туманится, я фрилансер без стабильных доходов и малейшей надежды на пенсию в недалекой уже старости. Без гражданства, диплома, водительских прав, владения английским и вакцины от коронавируса. Как так получилось? В последнее время мне приятно думать, что этот злокачественный аспект моей жизни объясняется аутистическим спектром. Я не виновата. Никто не виноват. Ничего не исправить. Не смогла адаптироваться в мире людей. Но на полпути к официальному диагнозу я дезертировала. Видимо, по той же причине. Впрочем, меня предупредили, что он ничего не изменит.
Однако жизнь по-прежнему дарит простые радости. Этой зимой я впервые испытала удовольствие от снега. Тот род счастья, которое по-английски называют wellbeing. Зима была засыпана снегом с января по март включительно. Раньше всегда мерзла, потому что перетрачивала силы и никогда не могла по-настоящему расслабиться. К тому же, мне только дважды пришлось выезжать в город, я зиму провела на природе, пардон за штамп, в белоснежной чистоте. Снег сделал поверхность земли плавной и чистой. Накануне резкого температурного перепада с минус семи до плюс семи я в последний раз прошла по льду карьера, и мне было грустно, как будто я возвращаюсь из отпуска. Собственно говоря, зима, редкая в наших краях в последние годы, и была главным событием этой зимы.
Я избегаю боли. Даже мое зрение теперь настроено так, чтобы не фиксировать ничего, что могло бы заставить меня сопереживать. Но боль всегда где-то рядом, она того и гляди проткнет оболочку защитного пузыря и хлынет внутрь. Даже если я не хочу видеть сама, мне о ней напоминают другие люди. Рассказывают словами. А я ведь почти ни с кем не общаюсь. Есть хозяйка маленького черного песика Гуччи, которого нежно любит моя собака. Песик — помесь таксы и лабрадора. У него длинное гладкое сильное тельце таксы, кривые короткие ножки, но голова и хвост от другой собаки. Не такие большие, как у лабрадора, но больше, чем должны быть у таксы. Хозяйка еще в начале зимы работала дворником, и работала им всю жизнь. Но к концу февраля ей оформили инвалидность по профессиональному заболеванию, потому что позвоночник у нее сточился от таскания тяжестей. Пенсия у нее будет хорошая. Заплатила здоровьем за безбедную старость. Муж у нее тоже бюджетник, полицейский. Впрочем, она еще не старая женщина, крупная и в прошлом статная, но сутулится, руки висят безвольно как плети. Нос картошкой, большие губы, широкие скулы. Близнецы-подростки, взрослый сын. И маленький дерзкий Гуччи, которого она ответственно выгуливает на дальние расстояния, не спуская с длинного поводка.
По совокупности семейных профессий она обладает цепким вниманием к окружающему и постоянно бдит. В начале января вызывала полицию на утечку газа в квартире на первом этаже подотчетного дома. Квартира стояла пустая и запертая, приоткрытое окно забрано решеткой, из него на улицу высунул алчущий жизни нос крупный пес, который к моменту приезда полиции уже почти задохнулся. В середине января я встретила ее с Гуччи в ближайшем леске, опять ждущей полицию: пьяный упал в снег и заснул, и она не смогла его разбудить. Потом она вызывала полицию, чтобы проверить соблюдение правил содержания старого пса в другом подъезде подотчетного дома. Он был худ, лыс, запуган и шатался от слабости, а хозяева — наркоманы выводили его облегчиться не дальше порога. Я переживала за пса. В лесу она первой обнаружила место лежанки четырех косуль, которые иногда пересекали перед нами дорожку к карьеру, проплывая над снегами быстро и бесшумно как галлюцинации, и следы которых кружили голову моей собаке.
Как-то мы встретились вечером на пустыре перед железнодорожными рельсами. Снег сошел, и играющие собаки потерялись из виду на фоне темной земли. Неделю назад она выгуливала Гуччи по полуострову у моста и вдруг увидела на снегу двух необычных птиц. Хищные птицы. Соколы? Наверное, соколы. Один из них лежал кверху распотрошенным брюшком на свежем тогда снегу в лужице крови. Это произошло только что. Капли даже не успели впитаться. Второй сидел прямо над ним, спрятав голову под крыло и оцепенев от горя. Издали он даже не был похож на птицу. Женщина подошла вплотную. Он встрепенулся и посмотрел на нее, но не сдвинулся с места. Над ними на безопасном расстоянии кружили разозленные вороны. Их гнезда темнели на деревьях повсюду, рядом с одним из них раскинул крылья застрявший в ветках и давно высохший вороний остов. Позже она приходила еще в это место. Овдовевший сокол сидел на ветке в одиночестве, она свистнула в собачий свисток, он нехотя поднялся в воздух, и она пожалела о том, что вспугнула его — вслед за ним немедленно устремилась, атакуя, воронья стая.
Память одновременно пытается и избавиться от ужасной картины, и запечатлеть ее в мелких подробностях. Окаменевшая от боли хищная птица нависает над минуту еще назад живым, а теперь безнадежно мертвым спутником, плотные алые капли медленно бледнеют, впитываясь в белый снег. Живой сокол не в силах смотреть на белый свет. Он сломлен и скоро тоже падет жертвой этой не вчера вспыхнувшей войны, оставившей после себя непогребенных родителей рядом с их опустошенными гнездами. Когда семья моего еврейского деда, мать и сестры с детьми, бежала из Минска, спасаясь от немецкого наступления, мать попросила дочерей, тащивших на себе малышей, оставить ее на обочине, потому что больше не в силах была идти. Они спаслись, но ее не встречал никто никогда, и никто с тех пор никогда так и не узнал про нее ничего. Эту историю я слышала много раз с раннего детства, но всю жизнь представляла себе мать согбенной старухой в черном. А ведь она не была старой. Приблизительно в моем нынешнем возрасте. Я осознала это однажды во время прогулки вокруг карьера. Боль в тазобедренном суставе постоянно, хоть и ненавязчиво, напоминает о себе. Я ежедневно прохожу расстояние не больше семи километров. На восьмом начинаю хромать, а после десятого мне пришлось бы пить обезболивающее. Из Минска пешком мне было бы не уйти.
Здесь, в этом городе, в этой стране я осталась одна.
Одиночество плотно, вязко, бесструктурно, в нем нет протяженности. Поэтому его трудно описывать. Речь отчаяния, любви, отверженности течет, как бурный поток, льется щедро, как из сосуда с широким горлом. Потому что в этих состояниях есть стремление. Одиночество — это стоячие воды.
Сегодня болит нога. Можно было бы не ходить на прогулку, но лучше пойти. Хорошая погода. Природу снова засыпало снегом, пушистым и нежным, он смягчил выступы и углы и убрал все раздражающие подробности. Если по белому листу провести тонкой кистью одну длинную продольную и одну короткую поперечную линию, будет картина, которую я созерцаю. Идеально. В моей нынешней жизни нет ничего избыточного, кроме времени.
Нужно идти медленными, осторожными шажками, контролируя боль внутри и собаку, рвущую поводок, снаружи. Две точки контроля требуют сосредоточения. Но когда идешь медленно, временами останавливаясь, больше смотришь по сторонам и успеваешь насладиться совершенным пейзажем. Крупными хлопьями валит снег. Он летит то вниз, то вверх и вкось, а то и вовсе по кругу. Восхищение вспыхивает и ширится внутри, изгибая мои губы в непроизвольной улыбке.
Одиночество — это стоячие воды. Я медленно, пытаясь контролировать боль, вглядываюсь в темную глухую глубину, где вроде бы, чувствую, прячется какая-то пробка. «Твоему внутреннему ритму не мешает, что наше расследование движется медленно?» — «Нет, что ты, совсем не мешает!» Самое то, говорю про себя, но вслух не решаюсь. Вот, кажется, нащупала в этом месте. Дана, девочка с телевидения, мы вместе ведем расследование. Она занимается им в промежутках между текущими сюжетами, бегает по стылому городу с оператором, мерзнет в стендапах на промозглом ветру, швыряющем ей в лицо мокрый снег. Звонит мне глубоким вечером, фоном в телефонной трубке слышен детский голосок. Простуженно говорит из студии с источниками в Зуме, теребя на носу черную маску, залепляющую рот и нос на вдохе. Маска идет ей. Оттеняет лучистые глаза под пшеничной челкой. У нее милая стрижка каре. Она спасает меня от разговоров со всеми этими посторонними людьми. Дана работает очень много, я — непростительно мало. Меня беспокоит, что она это заметит. Она со мной почтительна. Боюсь лишиться ее уважения. Пытаюсь представить себе себя на ее месте. Пора бы уже приниматься за дело всерьез. Нет! Тут больно! Не трожь!
Это не воспоминание как таковое и даже не смутный флешбэк. Это место, в котором находятся мысленные ссылки на несколько разных дневников. Я помню, где лежат тексты, в которых можно прочесть, почему я не могу сейчас браться за что-то всерьез. В социальных сетях (всегда боюсь, что они исчезнут вместе с моими воспоминаниями) и в моем компьютере. Я мысленно ощупываю те места, в которых их можно взять и развернуть, даже вижу внутренним взором монитор и мысленно щелкаю мышью (указательный палец на правой руке едва заметно дергается), но пока не решаюсь пройти по ним и прочитать. Там лежат не сами воспоминания, только тексты, но, когда я прочту их и перенесу сюда, воспоминания возникнут и вызовут боль, и с ней нужно будет что-то делать. Ссылки всплыли одновременно, и я не могу определить, в какой последовательности их открывать. Была не была, начну наугад.
Папа наш принес немецкий фильм про сумасшедшую девочку, которая хотела повеситься в туалете психбольницы, но один неудачник, который устроился работать там уборщиком, ее вынул из петли, и у них случилась такая … ну… любовь в общем… ебаный в рот как меня демоны замучили. Извините.
Я тоже была такая сумасшедшая девочка. Извините еще раз за сеанс душевного стриптиза. У меня съехала крыша после того, как меня … ну… просто это не могло иначе случиться… ни один нормальный мужик не стал бы со мной тогда связываться… короче, после того как меня первый мужчина бросил… Обещал жениться и бросил… Да я с ним всего-то пару раз виделась. Такая ненормальная история. Меня сначала с болью в желудке в терапию положили, а оттуда уже хотели в дурдом. Мама расписку писала.
Я академ взяла, меня наш семейный психиатр обещал за год в строй вернуть. Он меня лечил сначала амитриптилином, а потом галоперидолом с циклодолом. Но не вышло. Тогда он руки умыл, так и сказал, мол, я руки умываю, простите, не оправдал, — и сдал меня доктору Эвкалиптовой, которая в реабилитационном отделении дурдома работала. Меня тогда мама за ручку водила. Привела, я села на стул и уставилась в точку на стене чуть выше докторской головы. Доктор Эвкалиптова спросила: и часто у вас такое бывает? Я спросила: что? Она сказала: немедленно в больницу. Спасибо советской системе блата — не в общее отделение.
Я гуляла по округе, ходила в кафе и магазины с другой пациенткой. Ее в автомобиле возлюбленный насиловал.
Я вышла из дурдома в ноябре. А в декабре у нас была практика в больнице. Тогда из всех студенток военных медсестер готовили. Мы смотрели, как умирающему от рака печени делали веносекцию. Нас было семь девочек в душной палате. И умирающий на койке, с огромным животом, неподвижный и почти обнаженный, слегка прикрытый серой простыней. Еще медсестра и хирург со скальпелем. Резали по живому: надо было срочно, даже анестезию некогда было. Кажется, умирающий так и не издал ни звука. А вечером меня мама повела в театр на «Полет над гнездом кукушки». О, господи… Наутро я сама поехала в дурдом к доктору Эвкалиптовой.
И я опять гуляла по округе, уже с другой пациенткой. Она свихнулась на почве неразделенной любви к шефу. У нее был натуральный бред влюбленности, не знаю, как она к невротикам попала. А однажды я пошла в кафе на территории дурдома, в него ходили психи и врачи, и познакомилась с красивым студентом мединститута двадцати пяти лет. Падал снег, приближались зимние каникулы, мы целовались на ящиках из-под пива… Поверьте, я, возможно, и выглядела адекватной, но вполне таковой не была. Я почти ничего не чувствовала. Хотя готовилась к выписке.
А через пару недель студент мединститута повел меня в гости к другу. Друга дома не оказалось. Там было много пустых бутылок из-под пива и продавленный диван. Мальчик набросился на меня неожиданно. Я укусила его за губу. Он заорал и отпустил меня. А потом так… проникновенно… что же ты, говорит, делаешь… у меня же никогда женщины не было… ну, я дала. Он был так благодарен. Потом перед каникулами пришел в отделение проститься, с температурой высокой, видимо, грипп. Уезжал в родной город, обещал вернуться.
Не приехал. Выписывать меня не стали, оставили еще на два месяца. Доктор Эвкалиптова, выслушав эту историю, сказала: «Ия, зачем вы с мужчинами связываетесь? У вас от них одни неприятности».
Сейчас смотрю вокруг и недоумеваю: откуда эти дети? Эта квартира? Этот мужчина, который каждый уикэнд приходит с сыном моим общаться? Как это все моим оказалось? Как я все это выдержала? Мое место в дурдоме, рядом с доктором Эвкалиптовой. С модитеном депо в жопе.
Это с конца я начала. Скопировано без даты из старого дневника в социальной сети, которой уже не существует. Сколько прекрасных текстов кануло в небытие! О них остались лишь смутные воспоминания. Воспоминания о текстах, которые открыли бы мне доступ к воспоминаниям о прошедшей жизни, я испытываю мимолетное сожаление о двух утратах, мне жаль и текстов самих по себе, и воспоминаний. Этот рассказ хорош, и я знаю это потому, что он выжал из моей читательницы в той социальной сети слезу весом в 300 евро (нет, латов, тогда еще были латы), упавшую на мой банковский счет. В нем запечатано более раннее воспоминание, которое давно не болит и, кажется, вообще никогда не болело. Просто хороший сюжет. Боль витает где-то вокруг, в обстоятельствах написания, и концентрируется в этой вот фразе: «Сейчас смотрю вокруг и недоумеваю: откуда эти дети? Эта квартира? Этот мужчина…?»
«Эта квартира». Была куплена мной и восстановлена практически из развалин. Я, конечно, никогда в жизни не заработала бы на нее сама. Деньги появились на моем за пару месяцев до того открытом первом в жизни банковском счете почти случайно. Такая огромная для меня сумма, что даже воспользоваться этой случайностью я могла, лишь зажмурившись от ужаса. Целый месяц, заполучив ключи, я не решалась войти. И, надо признаться, меня распирало от собственного героизма. Внутренним взором я видела себя универсальным солдатом. Печатаю шаг в галифе, заправленных в сапоги. Но сам процесс приобретения этой квартиры в лихорадочном спринте на растущем, как на дрожжах, рынке, кишевшем разномастными аферистами и подлецами, и последующий ремонт с переселением стоили мне работы. Первой в моей жизни работы с фиксированным доходом, из которого предполагалось покрывать ипотеку. Меня выгнали за то, что слишком много ходила по коридору и слишком громко и нервно переговаривалась по телефону. Без пособия, потому что это даже была не зарплата.
«Эти дети». Оба рождены без отцов.
«Сейчас смотрю». «Сейчас» — это конец 2010 года. Зима. Экономический кризис. Я опять потеряла работу и не могу найти уже полгода. Долг за квартиру. Пособия не хватает на еду. Пса кормлю кабачками с огорода бывшей свекрови. Год был на них урожайный.
«Этот мужчина». Смысл этого словосочетания раскроет, пожалуй, более ранний пост из ЖЖ.
Январь, 2, 2008
Ура, праздники кончились
Теперь новогодние праздники, разбор полетов. Папа наш всю неделю по возвращению из Москвы приезжал получать порцию домашнего тепла ежедневно. Широкими жестами завалил кучей мелких подарков типа «сувенир», предполагаю, купленных снова в кредит с «голубого амекса»: перетратился, денег не дал. Тяготит меня его общество безмерно, чувствую себя марионеткой. Под Новый год единственная мысль сверлила усталый моск: скорее бы все кончилось. Свалил в 21.30 отмечать к приятелю, оставил нас со съеденным столом и исчерпанной программой. Куда девать оставшиеся часы и минуты, непонятно. Веселье из-под палки. Бедные мои дети. Короче, за праздники мне двойка.
Первого пошли с младшим в лес кататься на санках, набрали в потемках палок на растопку камина, оказались одни осины. Разгораться не хотели, надымили и были залиты водой. Ну, так, на троечку денек. Папа наш накануне у приятеля объелся и страдал животом, поэтому не явился, и я вздохнула спокойно.
Бремя вины. Неподъемное. О, здесь разверзлось. Лучше бы я сюда не заходила.
Январь, 15, 2008
В моем доме 6 человек и собака.
Младший хочет сказать Важное слово. Что я его никогда не слушаю, и перебиваю, и не даю добраться до Важного слова, а слушаю только Пашу, и вы с Пашей всегда надо мной смеетесь! Вот я уже забыыыыл…
Старший хочет рассказать про трансвестита Джефри Стара. И про педофила Майкла Джексона. И про самоубийцу Курта Кобейна. И про наркомана Сида Вишеза, у которого, оказывается, не было ни слуха, ни голоса. И про то, что он хочет кроссовки. И ему нужен тюнер для гитары, а еще, он не может играть без «держалки», а обеды в школе подорожали, и он требует увеличения содержания, но самое главное, самое главное, что девочке N, — ты ее все равно не знаешь, — надо купить подарок, потому, что до него, Паши, дошли слухи, что эта девочка уже купила ему, Паше, подарок к Рождеству. Три лата?! Ты что, издеваешься?!!!! Что можно купить на три лата!!!!????
Маме хочется пересказать, что она сегодня услышала от тетки. Ну… это… в общем, она сказала… ну, я сама не поняла, как следует, почему, но это… в общем, наверное, неважно, а важно…. В общем, суть в том, что… Принеси мне, пожалуйста, бутерброд.
Тетка приехала ненадолго и поэтому ей надо успеть рассказать про ее поездку в Касимов в фамильный дом, который построил еще пра-пра… а тетя Соня сохранила все реликвии, и даже фотографию начала прошлого века ее кузена — художника, брат которого застрелился после революции 1905 года от несчастной любви. Да что ты говоришь, не было никакого карточного долга! Вот ты не знаешь, а я помню, как когда мы жили в Удельной, к бабушке приезжала двоюродная сестра, и она рассказывала… Да, я и это запомнила. Только мне вот что непонятно, мать тети Сони рожала 24 раза, а в живых остались семеро, я всех сосчитала, но куда делся Владимир? О нем никто ничего не помнит!
Свекровь хочет рассказать, что вот ты говоришь, что Миша медленный, а сегодня в школе она спросила у учительницы, скажите, а вот Миша такой медленный, это ничего? А учительница ей сказала, что вы что вы, он же хорошо учится, такой послушный мальчик — ты посмотри, как его учительница любит! А соседка, как раз когда дверь открывала, разговорились, и она сказала, что медленные — они самые умные, у нее самый медленный сын уже в Америке, программистом работает, а тот, который быстрый был, он вообще ничего. Так, слесарь. Ты понимаешь, значит, Миша умный! Медленные — они умные! Значит, ты говоришь, Миша умный? Видишь, значит, какой ты вывод сделала… Вот и учительница говорит…
Сиделка мамина говорит, вы мне, не стесняйтесь, говорите, что надо делать, вот у вас много белья грязного, я могу машину загрузить, да зачем вам в выходные этим заниматься, и с собакой я погулять могу, Ричи, хочешь погулять? Видите, как радуется! Зачем вам с ним гулять, мне только в радость, собаке нужно часто гулять.
Все они говорят громко. А я ими всеми командую. Но только лучше все же по телефону.
Сиделка симпатизирует мне и терпеть не может маму, ищет предлоги ею не заниматься. Мама, когда в сознании, плачет и жалуется, что сиделка ее унижает. Я не могу ей помочь, эту женщину я наняла после полутора месяцев бесплодных поисков, да и не хочу я ей помогать. В глубине души у меня закипает злость на нее. Этот подавленный конфликт раскрывается в посте, датированном двумя неделями ранее, той же датой, что и разбор новогодних полетов. Скоро мама умрет, сиделка не проведет с ней и двух месяцев.
Январь, 2, 2008
Попытка тайм-менеджмента
Как я и предполагала, первая сиделка меня надинамила. Сегодня с утра позвонила и сказала, что выносить судно она не готова. Новых кандидатур нет. Повесила объявление на Доску.
Новая жызьнь в новой должности, запланированная с 1 января, под угрозой срыва. Я, в общем-то, подозревала, что изыскать резервы на дополнительные служебные обязанности будет задачей практически невыполнимой:
подъем в 6.00.
приготовление завтрака, завтрак, отправка детей в школу 7.20
сон до 9.00
уход за мамой 9.30
приготовление обеда 10.30
утренний туалет, кофе 11.00
собака 11.30
дорога на работу 13.00
Где-то что-то надо сократить. Первые три пункта, как показал мой опыт, пересмотру не подлежат. еще хуже то, что полчаса на маму — это голая абстракция, поскольку ее перистальтика не поддается тайм-менеджменту. Обед. С одной стороны, поставив кастрюлю на плиту, я от активных действий устраняюсь. С другой, совместить его с утренним туалетом не удается, поскольку, как показывает опыт, обед в этом случае горит. Я склоняюсь к тому, чтобы вычеркнуть его из списка вовсе и покупать жратву накануне в кулинарии. Так я сэкономлю час и на работе буду в 12.00. Но Пашка будет вопить и долго кормить его всякой дрянью не позволит. Далее. Собаке, по-хорошему, и получаса мало. Время на дорогу — величина, от меня не зависящая. В общем, совсем неубедительно, если к тому же учесть, что резерва на непредвиденные ситуации нет совсем.
Второе января, день вынужденного сидения дома. Я насыпала в ЖЖ целую пригоршню постов. За пару дней до начала года я зарегистрировала аккаунт специально для того, чтобы как-то упорядочить этот кошмар.
Январь, 2, 2008
Надеюсь, что мои друзья простят меня за упорное нежелание с ними общаться и не забудут меня к тому времени, когда я выйду из штопора. Я не написала ни одной корпоративной открытки, никого не поздравила с Новым годом по телефону, не послала ни одного поздравительного SMS и ни одного е-мейла. Я не встретилась со старой и очень верной подругой, которой многим обязана, и с которой мы по традиции встречались один раз в год — 31 декабря.
Полезно вспомнить, что речь идет о женщине с большим алкогольным животом, от которой пахнет мочой, и которая скабрезно острит за мой счет. Я ей обязана. Полезно также вспомнить, как она выглядела в то время, когда нашей с ней трогательной традицией были непременные, как бы ни закрутило, встречи один на один в последние часы уходящего года, в узком просвете между раундами семейного новогоднего ада. Милой усталой девочкой со стрижкой каре.
А вот и боль. Это физическая боль. Она реальна, не воображаема, мышцы болят и сокращаются, однако тело здорово. Это мозг от усталости не справляется с сенсорной нагрузкой и путает стимулы.
Декабрь, 18, 2007
кодеин
я люблю обезболивающие с кодеином. они у нас без рецепта продаются. Если всерьез болит, с удовольствием думаю: ну вот, теперь пора. А самое приятное — это просыпаться утром, если выпьешь таблетку на ночь. Так легко жить, и не приходится себя заставлять вставать, делать неприятные вещи. Я думаю, как классно было бы, и не надо было бы пить таблетку, если бы на ночь потрахалась. : — ((((((((.
Я начинаю предложения со строчной буквы — как бы тихо, изнеможенно, стараясь напрягаться как можно меньше, потом голос набирает силу, и вступают прописные. Неужели всю жизнь секс был мне нужен только как обезболивающее? Поэтому я так бесцеремонно брала его, не вникая в обстоятельства партнера? Необходимость, стакан воды, таблетка с кодеином.
Вот я очередной раз пытаюсь разбойно добыть свою дозу. Он комментирует мой пост: «очень откровенно — я бы так не смог. пропускаю все через самоцензуру, зная большинство моих читателей из “реальной” жизни».
Я отвечаю: «Это не мой портрет на юзерпике, это вообще манекен. У меня здесь нет компании, и заводить ее я не намерена. Я здесь как раз и собираюсь откровенно высказываться — инкогнито 😛 Хотя с тобой с удовольствием подружусь. Тем более что у нас офисы по соседству. Пригласи меня на чашечку кофе в кафе мой милый ; )»
Я довольно топорно, как умею, флиртую, пользуясь тем, что мужчина физически легко достижим — он живет в соседнем от редакции доме и там же работает. Это большое подспорье. Мы встречаемся в кафе «Мой милый», он симпатичный, но я его не хочу. Он полноват. Я боюсь полноты. Я знаю, чем это кончается. Дома у меня гора умирающей плоти, в которой теплятся тусклые проблески моей матери, каждый день, каждую ночь демонстрирует мне новые приемы и способы умирания. Я мою ее, кормлю с ложечки по часам, колю инсулином и помогаю избавиться от каловых масс, накапливающихся в ней из-за антибиотиков. Эта огромная куча дерьма ввергает меня в шок. Я раздваиваюсь. Одна я, оцепенев от ужаса и отвращения, смотрю на другую меня, обхаживающую обвисшую слоновью задницу. Другой мне не до первой меня, она служит. Служит капризной и беспомощной туше, искупая вину перед матерью, перед памятью матери за эту ненависть и отвращение.
Да и мужчине, кажется, не до романов. Он отец-одиночка, у него трехлетняя дочь в квартире наверху дома напротив и кризис среднего возраста. Недавно он вдруг осознал, что смертен. Поэтому пошел к онкологу обследовать родинку на спине. Через неделю мы встречаемся в обеденный перерыв в ближнем торговом центре возле аптеки — он покупает градусник. Заходим в кафе. У него поднялась температура. В его спине дырка, она болит, материал отправлен на биопсию. Он просит меня подняться к нему и помочь сменить повязку, сам не справится, а процедурная медсестра в поликлинике уже ушла. Я не знаю, действительно ли это причина или предлог. Но представляю себе, как отклеиваю от его спины пухлый окровавленный пластырь, а в жирной спине зияет дыра. Мне известен ее вид. Вернее, мне кажется, что я знаю, что она выглядит как воронка, в моем детстве в семье много было разговоров о таких дырах в спине. Я содрогаюсь и говорю: «Извини, я не могу это сделать. Мой дед умер от меланомы». Боже мой, какая бестактность. Но эта мысль приходит мне в голову позже. У меня нет ни сил, ни времени на сожаление. Я поднимаюсь в редакцию работать.
А вот и пост, за которым я полезла в эту бездну.
Декабрь, 19, 2007
сюда плАчу
Когда я в галифе, сапогах и тренче, перетянутом широким кожаным ремнем, волоку из супермаркета полный мешок с продуктами и памперсами — сначала на троллейбус, потом на автобус — я испытываю когнитивный диссонанс. Подозреваю, именно от него у меня в последнее время как после родов снова болит крестец. И всякий раз в этот момент я мечтаю, что какой-то мужчина возьмет у меня этот мешок, положит в багажник машины и довезет меня вместе с продуктами до дома. Это, пожалуй, самая пламенная и самая несбыточная моя мечта на сегодняшний день — более пламенная, чем Канарские острова, неземная любовь и даже фантастический секс. Предполагаю, что только того мужчину, который окажет (бескорыстно) мне такую услугу (ну, пожалуй, раз 10), я впущу в сердце и в постель. А иначе зачем?
Когда мне все вокруг как один — коллеги, родные, знакомые и даже врач в больнице, хотя, казалось бы, она-то к такому привычная — начинают твердить, как сговорившись, одно слово: «Держись!» — сквозь легкое недоумение до меня постепенно доходит, что в их глазах я здорово попала. Но, услышав это слово раз в двадцатый, я начинаю терять уверенность в том, что это их отдельное от меня мнение. И постепенно эти «держись» размывают мой внутренний столб индифферентности, за который я, собственно, и держусь. Мало того, я прозреваю, что видят другие: что будет хуже. И неизвестно как долго будет становиться. И вместо безразличия мною овладевает плаксивая жалость к себе.
Как? Как у этой девочки, у которой в глазах двоилось от циклодола, а челюсти сводило от галоперидола, родились и выросли эти дети? Почему ей до сих пор дарит подарки на день рождения и Новый год этот мужчина, ее окружает эта квартира, которая ей велика? Наверное, потому, что долгие годы почему-то она лелеяла странную иллюзию, что у нее может сложиться все хорошо, в упор не замечая непреодолимых к тому препятствий. Не сложилось, потому что и не могло. Случалось, правда, что она об этом смутно подозревала.
Декабрь, 21, 2007
Об откровенности
Один фенотиполог как-то сказал мне, что вывел точное определение харизмы. Учение его весьма спорное во всем, что не касается зверушек, но определение я запомнила почти дословно: «Харизма — это совокупность врожденных черт характера, осознанных личностью, усиленных до гротеска и сыгранных с актерским мастерством».
Я не вру. Я обслуживаю свою харизму.
Всякий человек, решивший во что бы то ни стало в жизни добиться успеха, приходит к необходимости создания такого образа самого себя, с помощью которого он может воздействовать на людей наиболее эффективно. Что бы человек ни говорил, как бы ни поступал, он всегда действует с умыслом, по крайней мере, осознавая последствия своего самопроявления. При этом любое выражение человеком себя немедленно кристаллизуется в образ — что бы человек ни сказал, как бы ни повел себя, окружающие думают: «это он», «он таков». Человек ощущает себя собой только в уединении. Присутствие кого бы то ни было рядом выводит человека из глубин собственной сущности на ее поверхность для оперативного реагирования и точного эффективного воздействия. Но, будучи при этом «не собой», теряя связь своих действий с внутренней сутью, он чувствует, что лжет, даже если говорит правду. Любая искренность становится сыгранной искренностью, то есть, перестает существовать. Любая откровенность превращается в подачку толпе, в душевную эротику. Кроме того, образ, всплывая из глубин на поверхность, неизбежно подвергается самоцензуре и поэтому тоже является полуправдой.
А все, что выстригается ножницами цензуры, постепенно теряет очертания перед внутренним взором человека, потому что не имеет свидетеля. Человек раздваивается на яркую, выразительную, но «сухую» (не напитанную слезами) маску самого себя и аморфное и темное «я», доступ к которому постепенно утрачивается. Человек, который не плачет — высыхает.
Юра, есть ли такое место на земле, где ты не подвергаешь себя самоцензуре?
Неоднократно. Неоднократно, но безуспешно я пыталась позволить себе проиграть.
Ноябрь, 2, 2009
Кризис среднего возраста
Возможность не может считаться упущенной, если мужчина сказал тебе: «Ты мне нравишься, но у меня проблемы». Таковой казус может считаться НЕвозможностью. Либо: в данном случае ты сама можешь считать себя упущенной возможностью. Возможность может считаться упущенной, если мужчина говорит тебе: «У меня проблемы, но ты мне нравишься» — и ты отвечаешь ему: «Ты мне нравишься, но у меня проблемы».
В 2010 году юрист холдинга, красивый, гладкий, вызвал меня к себе в кабинет и предложил уволиться по соглашению сторон, чтобы освободить фирму от выплаты выходного пособия. Я отказалась писать заявление. Сказала, что, если он хочет меня уволить, пусть делает это без моей помощи. Он хмыкнул: «Ну что ж, война так война». На следующий день мой стол убрали из кабинета вместе с компьютером. Через день почтальон доставил мне домой заказное письмо, в котором фирма оповещала лично меня, что требует соблюдения нового рабочего графика. Отныне я ежедневно должна являться на работу в 9.00 вместо прежних 12.00 (редакция в этот ранний час была заперта) и в случае отсутствия на рабочем месте буду уволена. На работу я не поехала. Вместо этого с утра я отправилась к психиатру впервые за 20 лет, усмирив гордыню из тактических соображений, и на полгода ушла на больничный. Я не выиграла войну с гладким плечистым врагом, но и не проиграла. У меня появилась небольшая фора. Я погрузилась в себя.
Февраль, 14, 2010
Быть и делать. Одновременно не получается. Приходится периодически от одного к другому курсировать. Очень глубокая мысль, до конца не додуманная, безусловно, велосипед.
Этимология слова «отчаянный» в русском и романских одинаковая, дословно: «лишенный надежды». Вслед за надеждой исчезает страх не получить то, на что надеешься. Вслед за исчезновением страха уходит и злость, как реакция на страх и как единственный стимул к образованию программ действия. Однако воля никуда не девается. Вслед за обмороком желаний и некоторого недоумения по поводу изменившихся механизмов целеполагания человек активизирует ПОСЛЕДНЮЮ из образовавшихся на момент психотравмы (наверное, это о ней) программу (ну, или несколько). И становится зомби, рабом этой программы, поскольку механизма образования новых нет.
Вот, пожалуй, и все, что нужно было вспомнить о том периоде моей жизни.
Эпилог
Есть еще одна мысленная ссылка на боль, последняя и самая свежая. Она ведет в Фейсбук марта 2016 года. В тот год, когда мне казалось, что жизнь, наконец, вывела меня на магистраль, семя одиночества дало всходы.
сегодня утром я проснулась и поняла, что незачем открывать глаза. простые обыденные действия теряли смысл, окружающий мир — краски, а звуки наплывали волнами все одновременно. я приготовилась погрузиться в депрессию,
но тут попросили сделать новость про Джихади О. с двумя дозвонами. я почувствовала себя насильно реанимируемой. разряд. еще разряд. едва дождавшись ответа из полиции безопасности, я помчалась на интервью
с военным экспертом, который пообещал на пальцах объяснить про силы быстрого реагирования. он снял куртку, сел за стол, и, не дожидаясь первого вопроса, сказал: я прочел ваше интервью с Генералом Матрицей. с кем? с контрразведчиком. я почувствовала себя на грани провала
беседа о транспортировке международного контингента и превратностях a2/ad закончилась обсуждением потенциала евразийской идеи и клэша цивилизаций.
и тут я оказалась на милонге. в кавалерийских сапогах с двумя молниями и двумя пряжками я смотрела, как тангеро в штиблетах вращают тангер в цветастых платьях и танцевальных туфлях на босу ногу и думала, что Гардель с его хрипловатым La Bruja ничем не отзывается в моем теле. no hay pasion думала я se apago que lastima и еще что никогда не умела флиртовать.
и тут меня пригласили.
расслабьтесь,
говорил партнер,
не спешите…
Однажды давно ты приходишь в мир, беззащитная и безгрешная наивная девочка, с которой «как можно так поступить?!». Но мир оказывается враждебным местом, и ты взращиваешь в себе железную деву в портупее, тигрицу, рвущую глотку любому девочкиному обидчику. И вот развязка: железная тетка на коленях перед нежной девочкой. По краям ее рта и между бровей залегли глубокие борозды. Взгляд воительницы пропитан горечью, бессилием и виной: «Я не смогла! Все это не то! Не то, чего она хотела! Она хотела оставить себя! Себя!» Отроковица с капризной надменностью смотрит куда-то вдаль поверх ее головы. Что теперь тебе делать с этой несчастной усталой разочарованной женщиной в портупее?
В финале мир отступает. Обе фигуры медленно погружаются в темные воды твоего одиночества и исчезают из вида. Приходит зима, водоем покрывается льдом, сверху сыплет и сыплет снег, и перед тобой расстилается безупречная белая гладь. Ты сначала с опаской, потом все увереннее взрыхляешь носками стеганых мягких унт податливую сыпучую субстанцию и пересекаешь озеро твоего одиночества из одной крайней точки в другую. Но приходит март, и течения у самого берега начинают подмывать еще несколько дней назад надежную твердь…
Рига, 2021