…мы могли показаться чем-то вроде лесного пожара.
Урсула Ле Гуин
Маленький день, то, чего сейчас нет.
Жизнь, нагретая в туристических склей-
ках, в доме с каменным годом. Где-то
танкер ударяется о песок, там, где их
тело талое. Я не права здесь.
Тепловые следы, окружившие вид,
острый пригород. То, что растёт из выбросов,
видимых сил. Всё горение воздуха, теплорода
в теле оттенка, цветка в сколе кратера калькой.
Семпл в тонкой жаре о выгоне из земли.
Раскрытый, как мусорный полигон.
Пара дней, с рук кормящие vhs-слитки
с будущим новым мазутом. Пара часов,
за которые прорастает воздушный корень:
пух, выдыхаемый в безусловное небо.
Грёза о теплороде в архивах учёных, пар,
парк. Теплицы в теле плато́.
Вид просыпается вниз, как линза, купольный свет.
Акселератор разбора на жизнь, праздник в промзоне
наблюдательниц цели, лета. Наследниц тела.
Учениц частых ран. Благодарность цвету
за его слепок. За если, липа.
После их биографии в торфе,
как пара ударов в воздух, унесённое
солнце, комплекс, нагретый назад, к тяжёлой
земле. Мы заразительны. Вспомнить
про выставочный синдром, татуи́рованный
дождём фон экспедиций в музее. В экстерьере
фосфатной соли, разбитых до сна домашних,
их гибкого зла.
Небрежно смазанные таймлапсом в слюне,
как будто вода на земле очистилась
и не вернулась к тем, кто грабит её для нас,
кто кипит. Я знаю о безопасности больше,
чем мне бы хотелось. Я не хочу знать о курсе
слов к страху. В салоне землетрясений
трещина переходит в ситком. Хорошее
настроение, тёплый след от удара
на яблочной кожуре.
Любить это место, как растворяющий
горизонт, как любить аллергию, ножик
в детской руке, свежий сок, упрощение.
Сердце в архиве пропускает пару ударов
от даты. Я послушала всю нашу музыку.
По дороге письмо жжёт ладонь.
Типографские та́вра переводят язык, получается
поза, плоско ластится скальпель на пвз.
М.б. выйдет почувствовать кожей воду, другую
температуру, холодок, мятный прайм.
Мы умеренно примитивный металл,
легковое крыло под грозовым риском.
Суетно спрятанные слои то ли пэт, то ли хими-
ческая чистота улиц в центре, тремор от кофеина,
наконец, листья клёна, ещё. Мы перегрелись,
я закручиваю вентиль на батарее. Прорастающие
в этом жаре горчичные зёрна, их корни кусают те же
пылинки воздуха, что были сбиты над горячечным
морем, над другой, невозможной, землёй.
Это нельзя представить, но нужно.
Теплицы на дальних полях, выкупленных
за кровь и озон, и парник моей бабушки,
случайной наследницы устойчивой тяги к
селекции. Непримиримый воздух, ослепляющий
так же, как в 62-м, но бьющий другим составом.
Пермакультура желания выжить, есть.
Что я могу сказать в ответ на своё рождение?
Ранка в залутанной редкой воде, завтра
витамином дешёвым шипит в предпоследней
капле, смываясь, как риф.
Это мы вырастили, вырастились.
Это выпростались самые редкие нитки,
взошли на руках, территориях и на том,
что не сочли территорией. Я сплю головой к двери,
где карта и репродукция карты, календарь и кластер,
стёртый до лет, до летнего, воображаемого тепла
в агрокомплексе, всмятку разбитого на земле.
Волнительно в августе. Им снится такая же хирургия,
по очереди. Смотря, что считать семьёй.
Неосторожность и то, что было готово. В тот день,
когда всё закончится, эти письма собьют друг друга,
как сумасшедшие псы.
Изученный свет превращается в тень
с благодарностью. Всё, что было раскрыто,
засыпает в метро, переходах, норах, реакторах.
Расскажи мне об этом. Этот мир слишком долго
был разным для нас, теперь этот день не закончится.
Чтобы так удивиться. Увидеть золотой свет.
Книга Анны Родионовой «Спектр» готовится к выходу в издательстве «НЛО»