Кристаллизация костной ткани
Человек — четырехмерный объект очень вытянутой формы; если придерживаться обычного языка, он весьма растянут во времени и незначительно в пространстве.
— Эддингтон, «Пространство, время и тяготение»
красное мёртвое искупление, искупление кровью,
старое фото и краской одна за другой — drive-away dolls: вышибай их,
пока не оставишь посреди кукурузного поля малышку с нейлоновыми волосами,
выдуманным лицом, нарисованными глазами, дрожащую от помех и ветра
мы видели её там: как она и черви в желе за склейкой,
синтетическая голова под деревом, вязкая сцена, развязанные ниточки,
сигнал с озера, складывающийся в полузнакомые очертания:
в схему лица / в голос матери / в хронограмму
но куда важнее здесь музыка. она меняет местами стороны:
профиль из бумажного теста туда-сюда перебирает позы на свидании с манекеном
=
фабричное тело, позже украденное строителем храмов.
он заберёт его в небо сквозь просвет кукурузных стеблей
снова черви и цифры, снова baby-припасы — до крови. одна за другой,
в белом платье: строитель храмов смотрит так сильно, что ангелы перестают дышать
лицо стало насквозь цветы, фабричные трубы, бараки, ЛЭП.
волчок и лев поджидают кукол.
паук перебинтовывает жертву. он не мог причинить ей боль
Грёзы о бестелесности существ: несколько топосов
И вот она стала единой с мадоннами рекламных щитов и офтальмологических фильмов, с Венерой журнальных вырезок, позы которой прославляли его собственный поиск в предместьях Ада.
— Джеймс Баллард, «Выставка жестокости»
это фотообои или наивный коллаж из гор, цветов, акварельного воздуха —
ненавязчивый фон, чтобы мы оставались под гипнозом объекта:
экземпляр / персонаж / вариация танцует в шкатулке ТВ,
балеринка, случайная сбивка эфира: лицо с тетрапака, чуть старше, листает посмертные маски
под кружевной салфеткой спрятаны кости, недоедена каша. на той стороне —
малышка Cry Babies разбита, раскрошена молотом вспышек. изношенные бумажки,
орёл Mr Ptitsa срывает по буквам ви́дение. белизна длится целую вечность,
оставляет размытые пятна, зажатые вьюги, запах химозы.
crime-baby в чёрных слезах, птицы кружат над прометейкой:
оставьте в покое тело, сдайте [] и сдайтесь, участники выхода.
экскурсия документируется. 6-7 стоянок, муралы из трещин,
locus solus содержит в себе лицо:
голубка из полиамида воткнута в пол подземелья. торчит, как нога. побрита,
отшелушена краска, серийное тело разобрано на слои:
позиции, ракурсы, где и когда он клал свои руки
трансляция прервана, док-кадры подбиты под зрителя, скринкаст прямо с зеркала,
как разбивает призму, как обнажает плечи, прическу свою кашлатит,
заламывает геометрию торса самым волшебным образом,
утилизирует love-комплекты, вытирает розы
строитель святилищ берёт имена из газет, вычёркивает единицы, нули, выбивает зубы,
возвращает в природу и лепит башни из красных вёдер.
судя по фильму, домов тут немало — 6-7,
прожектор по центру луга высвечивает площади храмов, подчёркивая застывшие фигуры кукол
NPC: Анамнез
I’m a Barbie girl in a Barbie world
Life in plastic, it’s fantastic
You can brush my hair, undress me everywhere
мультики перед сном снизу вверх, куколки на эшафотиках (WOW!)
хрустальные замки, свет прижимает кожу к рукам yes yes yes
я не пишу, зай, это нейронка // экран чертит их лица:
глаз-глаз-картинки, доля секунды в этом движении, и рот замирает,
выбивая слоты для слопов; загорелись глаза
и тёмные личики-дсп-в-шоколаде рандомно бликуют
свет-свет прижимает мягкую кожу к грубым рукам
:: искры в бокальчике, волшебные шарики ::
комната далёких отражений; никаких поцелуев, мой принц.
touch me, I scream (ahh!) твои губки покроются язвами,
я тебя скушаю, слопаю ice cream so good
ты стонешь в лоурайде, мои руки — хлопушки!
покажи мне язычок или расскажи стишок,
сладкий, я фармлю ауру gang gang
ох уж эти детки Дурова, чёртовы дроиды Manic-Pixie-Dream-Girl —
их головы медленно следуют за камерой. не оборачивайся, honey
<…> как я могу звучать глупо? я пластиковая.
у меня даже нет голосового аппарата.
пришлось одолжить чужой. <…>
сон без сновидений. pinkydoll взрывается,
за ней — ангелы потребляют самих себя в знак сопричастности;
хор блаженного звука, в этих зеркальных храмах музыка играет наоборот
[] 41.TIF / Демонтаж сине-белого купола
Он боится обвала стекла — уже скоро — вот это будет зрелище: падение хрустального дворца. Но — в полном мраке светомаскировки, ни единого проблеска, лишь огромный невидимый хряст.
— Томас Пинчон, «Радуга тяготения»
<вы подтверждены / принуждены> награды скоро сгорят,
посыпятся из карманов псиопы, иконы и телефоны,
обмылки страшилок и жутиков о маленьком экс-принце
выскакивают, как поп-апы, мозаики чёрных квадратов.
реальное догоняет вымышленное // акценты расставьте сами //
строитель святилищ думскроллит раскрытые файлы, вспоминая вчерашние parties
Лонг-Айленд и пицца — передвижной эшафот.
великий младенец и model_1.jpg накрывают на стол,
лица-клецки и пассажирки экспресса сходят, нисходят,
висящие на гвоздях, в алюминиевые коридоры
за обещание стать ангелами; вместе с ними уходит любовь
инспектор каналов, туннелей и подземелий aka Свидетель обряда Кадиша,
вымарывает показания, пока ТЕ выковыривают острым, как бритва, эросом
ногтевую грязь данных. срывают одежду мистерии MK-Ultra
кончается ритуал / весь маскарад. ветер сдирает поддельные окна с фасада храма
— — no names, no faces — — сплошные ошибки в титрах
фолловеры вынули всё из комнаты с масками и стоматологическим креслом,
перетасовали узлы и хабы — только неправильные ответы
мёрзнет раздетый пластик (5 раз)
это как наблюдать за чьим-то кошмаром