Посвящается Полине Барсковой
Перевод автора с помощью Александра Заполя, Александра Скидана, Полины Барсковой, Ивана Соколова и других участников переводческого семинара Your Language My Ear — Игоря Гулина, Татьяны Красильниковой, Любови Гольбурт, Льва Оборина, Марии Малиновской, Юлии Ким, а также Инны Краснопер. Семинар проходил под руководством Кевина Платта в Ереване, 21-28 июня 2023 года при поддержке Пенсильванского университета, Института Гарримана при Колумбийском университете и PEN-America.
Английский оригинал напечатан в книге: Eugene Ostashevsky, The Feeling Sonnets, New York: NYRB Poets, 2022. Стихотворение «Памяти Мити Голынко» впервые напечатано в New York Review of Books, 25 мая 2023 года.
29
Я вернулся в свой город мертвых.
В нем живут живые. Они чужие.
Дворцы его восстановлены и окрашены в пастельные тона.
Язык его обогатился новыми словарными единицами: гастропаб, рестопаб.
Я заблудился по пути из гостиницы в магазин «Порядок слов».
Там я читал стихи на освоенном языке, международном языке торговли, наук — а теперь и искусств.
Показывал их на экране, построчно, чтобы стали более понятными.
Им уделили внимание, которым дома бы их обделили.
Магазин стоял недалеко от дворца, где бабушка когда-то трудилась на ниве международного взаимопонимания. Теперь там музей яиц Фаберже.
Я не попал на похороны бабушки, потому что находился вдали от пункта визового обслуживания.
Я не попал на похороны тёти, потому что находился вдали от пункта визового обслуживания.
Улицам города вернули исторические названия.
Городскому парку восстановили исторический облик восемнадцатого века.
В соцсетях выложили изображения моего выступления. Мне пришло много новых запросов на дружбу.
30.
Во внеисторическом детстве я переводил себя через двор по сугробам вдоль мерзлого мусора.
Переводится все. Сугробы — суррогаты гробов.
Во дворах жили дворяне. Жили-были дворяне, фехтовали, подворовывали.
В парадных подтанцовывали, толкали чулки и пайки. Мыслили о рационе, это мышление рациональное. О товарах базарили.
Ваш язык отварной. Попробуйте мой язык, он нежный и мягкий. А он переводится.
Какой язык не переводится. Попробуйте мой. Он нежный и мягкий. Как итальянский.
В нашем городе своего языка не было. Языков брали.
Даже надпись вывесили: Граждане, при артикуляции эта сторона языка наиболее выразительна. Не внимайте лепету, в лепете лебеда.
Языков брали в Большой дом. Их помещали в переплет. Их узнавали с пристрастием.
По часам страсти, по ночам страсти, по неделям-месяцам одна камерная музыка звучит.
Но не по дням. Днем камергерам спать. Часы стучат страшно громко.
Мой путь к освоению родного языка пролегал по задворкам Большого дома. Там собирались осадки. Там подтверждали переводы.
Переведи меня. Переведи себя. Что не переводится, переводится.
В школе нас вышкаливали в придворных науках: важничать, вежличать, верховодить и врать. Особо ретивые разевали рот в хоре. Мы вставали во фронт, мы начинали с ху из эбсент.
31.
Я умер во тьме. Умер ли ты во тьме мертвой.
Он умер во тьме живой. Ей вырезали талон.
Нас связали, мы лежали, мы смерть ждали.
Их прооперировали. Над ними произвели операцию.
В слове «произвели» есть слово «ели». Ели — деревья.
Дерево-смоковница стояла у ворот. Не было время смоквам.
Было время обезьянам. Обезьяны совершали эвакуацию.
Обезьяны совершали эвакуацию прямо на лед.
А кто совершал эвакуацию по льду. Кто выжил во тьме.
Кто был грузом грузовика. Кого везли в кузове.
Кто проваливался под лед. Кто превращался в сосульку.
Кто ел обои. Кто ел ботинки и кожаные шнурки.
Кто ел кожаные пальто убийц. Кто ел убийц.
Никто не ел убийц. Убийцы сами ели.
32.
Родина Уголино, Поле чудес, hast du gegessen?
Schmeckt’s? А чего вкус, голод гелой.
Никнут флаги в Гатчине, стук молотков стоит над станцией Мга.
Ты сделал вид, слезу не выпустил, град Петров, можешь сказать о себе «окаменел», «себя ограничил».
Кто отпустит на волю тебя от срама принятия пищи.
От пятнания одежд и жевания с открытым ртом.
Разбухает тело. Иной закон овладел членами его.
Какой орган избавит тебя от тела смерти сия. Язык, печень, сердце.
Почитай хлеб. Хлеб. Xлеб в чести.
Хлеб на языке нечестивых – Brot. Дай в рот днесь.
Петр-повторитель, повторяй за мной, едок бедный: Das Brot ist zu klein. Ist das Brot oder Stein. Я не Петр.
Недосмотр. Ибо отдадят хлебы ваши весом, и возречете, хлеб мой весь на ладони.
Прикажи, да камение сие хлебы будут, держись, детка, щас люто станет, sprich, daß diese Steine Brot werden.
Или кто есть от вас человек, егоже аще воспросит чадо его хлеба, камень подаст ему, der ihm einen Stein biete, Петя.
33.
Пётр первый слопал плошку.
Слопал стул и стол немножко.
Сплюнул блюдце, блюдоед.
Дверь ухлопал на обед.
Проходите. После вас. Перед голодом я пас.
Грохочут пушки – летают тушки.
Выходит. Властен, подобен тучке.
Диковины скупал, уродышей в растворе. А ему всё было мало.
Скушал ангела со шпилем, а потом подобным штилем положил на бутерброд и дворянство, и народ.
Съел и сына Алексия, сиречь бессловеснаго.
Кто вообще так сына называет. Он имя позабыл, каким именовать.
И продолжал он есть и есть, покуда не приспичило присесть, то есть – облегчиться.
Но не писал бы он записки, то все бы лепетали по-английски.
Правитель по линейке правит бал, плохих танцоров исправляет он прави́лом.
34.
Что за слово. Хлеб. Что за слово хлеб.
Хлеб слово бред. Б, ред. Х, леб.
Б, рот. Рот, пасть.
Х, дух. Леб, жить (императив). Стоп.
Б, Б, Б. Не пасть. Быть.
Хлеб, будь. Будь хлебом.
Пусть. Да будет хлеб.
Будет дорог. Отруби, опилки. Стоп.
Детка. Ешь хлеб.
Ешь, не переживай. Ешь, не умирай. Ешь.
Будет хлеб. Отруби, опилки. Стоп.
Не будет хлеба. Что будет.
Будет слово. Хлеб дорог.
Слово—дух. Ешь дух. Он дышит, где хочет.
35.
Камень. Камены.
Лебедь занят саморефлексией.
В славных оградой садах Латоны нет памятника Ниобе.
Вешний лед вскрыт и идет по реке Неверной.
У дочери моей Евы температура. Она спала. Она спала с лица.
Она поела хлеба с маслом, дочь моя.
Она просит, чтоб я лег возле нее и держит меня за виски, пока засыпает.
Папа. Пипи.
Просыпается, хочет пипи. Я поддерживаю ее на горшке.
Заворачиваю в халат. Не надо. Я швицен. Мне не холодно, мне мокро.
Она чихает и из носа у нее свисает Popel. Der Popel, но die Pappel. Ich sah meine Pappel, и так далее.
Она «читает» Астерикса и ей приятно, когда говорю, что «аве» это Ева наоборот.
Папа, говорит Ева, держа подгнившее яблоко, шмайс его век. Я шмайсаю его век.
Мы живем в Берлине.
36.
Die Siege по-немецки — множественное от зиг, что значит «победа».
А по-французски la siège значит «сидение» (chair), la chair значит «плоть» (flesh), и la flèche значит «стрела».
Английское siege в смысле «осада» предлагает усесться и ждать, пока город не съел все запасы и опустел.
Еще слово siege означает «стул» в смысле эвакуации прежних продуктов питания.
Будь запасы продуктов питания распределены поровну, во время осады не переводились бы люди от голода.
Однажды я посетил вместе с тетей Памятник героическим защитникам Ленинграда в День Победы.
Тополиный пух был распределен поровну в воздухе в День Победы.
Героические защитники – понятие, которое объединяет объедающихся и голодающих в единый фронт.
Я вернулся в тот город, известный фасадами и садами. Tot по-немецки значит «мертвый».
Его улицам вернули отторгнутые названия. Это те, что у них были, когда на них шла торговля (она тоже вернулась).
Огражденному саду восстановили исторический облик восемнадцатого века.
Там статуя Кроноса, играющего с ребенком, выскоблена и ныне белее, чем на памяти.
Там Аполлон и Артемида стоят, как живые. К искусной стрельбе готовы, не хватает только Ниобы.
Бюст «Аллегория скоротечности жизни» когда-то отсутствовал, только табличка оставалась на пьедестале. Ныне «Аллегория» восстановлена и выглядит никак не тронутой артиллерией времени.
37.
Тебя переименовали в Литербург. От слова «вылитый», в смысле «буквальный».
Ты город на литорали, и руки реки льются у тебя вокруг мошны.
У тех, кто тебя оставил, слепоты слепок саднит на кончике языка — такая у тебя лепта.
Пусты́ни твоих площадей безъязыки, от сада отплывает ковчег.
Литера канет, гнется стан нотный, каждая буква—ступень, die Buchstaben sind zum klettern.
Твои перспективы невероятны — из бука лесенки, buchene Leitern, ибо литература —буквально, башня.
Башня в лесу из бука, в смысле из книги, а в горах бук—чинар шелестящий, ведь каждый чин — вестник высших.
Восемь десятков и семь лет назад вели они разговоры — мёртвые дяди и тётя, или die Toten.
Соблюдайте осторожность при ведении разговоров, они легко обрываются.
Вы оскорбились о букве, о ней же не вы трудились, и скорбеть вам скудостию хлебов, иже с отрубями и целлюлозой.
Нападение гнили для бука летально, и говорят также о его неспособности к сопротивлению наземным ударам под воздушным прикрытием. Нападение бука тоже бывает летальным.
Бухенвальдом славные местности часто известны изящной словесностью — например, Веймар.
Летербург-Ветербург, помяни нас, когда на языке у тебя завертится TOT, как его, с головой ибиса, о котором в знаменитом Федре, vale.
38.
Как мэр каннский и поэт, я хочу как лучше. Лучше расскажу вам свою историю.
Лучше расскажу вам свою историю как лучше. Моя история – это история про.
Моя история – это история про то, как я стал тем, кто я есть.
История может быть раздвоенной, расстроенной, разодетой.
Что до меня, моя история – это мое прошлое. Такова моя территория.
Моя история историческая, истерическая и сценическая. Такова моя траектория.
Моя история исходит из языка. Или же мое прошлое происходит в языке.
Если моя история – это мое прошлое, тогда прошлое происходит в языке. Или под языком?
Мой язык – ваш язык. Проходите, пожалуйста. Погружайтесь.
Мое прошлое – депозитарий тканей тела. Ткани тела описываются греческим ткацким термином гистос.
Как мэр и каннский поэт, я выткал свое прошлое. Вы кто, а вот кто.
Мое прошлое соткано из пришлого. Если свое – его уток, то чужое – его основа. Его терзают потери.
В нем гнездится историк, ein Tor, то есть дурак. Он торгуется, вторит и тырит. Он меняет пол и находит дверь.
Либо дверь в кладовую, то есть туда, где кладут на, либо дверь в обсерваторию, что двумя пролетами ниже.
39.
Повторяющийся город, за колонной колонна, капитель рифмуется с пьедесталом, колыбель Кантора.
Колыбель Кантора, капитель рифмуется с пьедесталом, за колонной колонна, повторяющийся город.
Повторяет: восстань, восстань. Восстань из мертвых, восстань воссмеяльно.
Эй вы, несчетные бесконечности, где ваших шуток жало? Восстать, да излетят из уст ваших ленты с двусмысленностями. «Я вкусил смерть, поскользнувшись на шкурке банана». — «Вкусил бы ты лучше банан.»
Смерть от болотных вод, смерть от реки ревущей, бурой, Пасифаи успокоение.
Смерть от огня, особенно от огня по своим.
Смерть от государственных служб безопасности, ведь государство всегда находится в опасности и всегда незаслуженно.
Смерть от рационирования, разумная смерть, когда те, у кого мало еды, умирают, чтобы те, у кого много еды, получили еще больше еды.
Смерть от врага, а ты видел врага, он невидим, наш враг, смерть от Гёте и Канта и Шиллера, смерть от Царя Лесного, смерть от романтизма немецкого.
Смерть от водянки, смерть переводчиков Данте. Смерть кривая, смерть переводчиков Гомера. Смерть от города, то есть, от голода, смерть родная, знакомая, смерть народная. Смерть по этапам.
Эй вы, несчетные бесконечности, изнеженные чревоугодием и нечистотами, мигом собраться, Осирис, неужели тебя тяготит гранит.
Не разлагаться, восстать, рассчитаться, неужели вас тяготит гранит. В строй встать, взаимную однозначность доказать, имя и место принять, неужели вас тяготит гранат.
Трезини. Росси. Растрелли. Кваренги (наш Арлекин из Бергамо). Монферран.
Кантор. Кантор. Кантор. Кантор в Летербурге. Кантор Летербурга. Сосчитай. Не считается.
40.
В этом городе сойдемся ли мы снова. Встретимся, как губы в согласных его имени.
Предан ли там кто-то земле. Сын наш.
Произнесем же звук слова или же донесем. Стук слова.
Больное ли слово или блажное. Оно же рана. Оно же урна.
Воспето ли слово душами жен. «Мы встретимся вновь», ловкое слово.
Оно исходит из уст их, как меч. Оно рассекает ночь.
Поют ли его с корыстью. Или со страстью. Слышно ли оно. Или страшно.
Его предъявляют. Его пропускают. Его пускают бескровно.
В этом слове мы сойдемся снова. Встретимся в один прекрасный день.
Когда выглянет солнце. Сон це. Мы сойдемся в нем снова.
Сольемся в нем славно. Или словно. Словно сон совокупный у нас. Или сын.
Мы сына звуку предали. Слуху продали. В саване сонном.
Кровный ли сын. Нет, бескровный в саване нежном. Снежном. Из снега.
Звук снега. Стук снега. Сына мы похоронили в нем.
41.
Я вернулся в свой город мёртвых.
Он мой дух-хранитель. Приказываю: всё утопить.
Все утопают в слезах. Это слезы эмоциональные, содержащие более высокую концентрацию гормонов, таких как адренокортикотропный гормон и лейцин-энкефалин, чем базальные или рефлекторные слезы.
Кто упал на дно морское употребляет рыбий жир, богатый жирными кислотами омега-3.
Декабрь уж наступил. В декабре все немного декабристы.
Их звезда идет перед ними. Они облачены в темперу на желтке, они хранят контакты в облаке.
Так, при утрате контакта, надо выбрать дату, с которой требуется восстановление, и нажать кнопку «восстановить».
Тогда время повернет вспять, и все мёртвые вернутся, чтобы нажимающий кнопку заново стал ребенком.
Чтобы заново стать ребенком, нужно снова учиться говорить на каком-нибудь языке. По-турецки слово «язык» выражает досаду или сожаление.
Если возникла нужда по-турецки воскликнуть «увы», кричи, не стесняясь: «язык!».
Если заговорил с умершим, а тот промолчал, можно сказать «не язык», что означает «очень жаль».
Ты наблюдаешь с лестницы, звеня дверной цепочкой, как девочки во дворе прыгают через скакалку Европы.
Эти девочки — твои дочери? Они разговаривают между собой по-немецки.
Вот твои гостьи из будущего. Живи, чтобы смотреть, как они растут.
42. Памятник советскому солдату, Тиргартен.
Героя держат.
Героя держат на постаменте.
Его держат над пламенем. Его слава держится.
А имя держится. Да нет. У героев нет имени.
Кто же его держит. У кого он герой.
Он у нее герой. Потому что у него есть держава.
Какая держава. Победоносная.
А у нее есть держава. Да нет. Он ее герой.
Тех, кто без державы, держат. Тех, кто с державой, держат.
Тех, кто без державы, держат те, кто с державой, даже с двумя.
За что держат. За то и за это.
Их держат вручную. Их держат искусно.
Вы хотите поддержать мое искусство.
Буду рада проявить поддержку. Благодарю.
43.
Аура Лауры, вау: Laura aurea, coma, caput.
Дремлет Лаура о членах некогда гибких, янтарная агница, бальзам Валаама.
Святой Валаам Ладоги, страны самостоятельных самоваров.
Самовар, ампутант, отсектант, бревно не дерево, Лаура бесчленная и ничейная.
Дедушка и бабушка высаживаются на Валааме с барки.
Война окончена, гремит оркестр, речи звучат.
А самовары-лестригоны давай в них камни метать с утёса над пристанью, те, что с руками, каждый – заглавная «Т».
Сборище рассеивается, оркестр даёт кикса, барка отчаливает с острова самоваров-спасителей.
А потом нападает ох рана и несет самовары на Ультима Туле, где их как застывшие бревна кладет.
Они свои члены в прошлом оставили и теперь их прочь отставили.
Лавры не тем достаются, кто отдал себя, а тем, кто себя сохранил, сохранив в человечестве членство.
Не головы тех, кто главой заплатил, а тех, кто стоит во главе, увенчаются лаврами.
Поэт, ты осел, который ревет и взывает, jeder Samowar ist schrecklich, никто самовара не любит.
Каждый любит Лауру что расчесывает ihr goldenes Haar а ныне седые, kaputt.
Памяти Мити Голынко
Ты уходишь, и стихи берешь с собой. Уходишь. На плече у тебя сумка через плечо.
И река уходит. Направляется непоколебимо туда, где перестает быть рекой.
Она плывет вдоль фасадов, которых не трогает, и они ничего не трогают.
Фасады повторяются, как строфы в сериальной поэме, где одна строка неизменна.
Ты спрятал лицо под очками. Твое лицо находится за очками, а перед ними — великолепие фасадов. Это говорит о том, что ты уходишь.
Как искусственно это слово — великолепие, как трогательны и нелепы отражения лика и лепки в его форме.
Наш город когда-то был полон жизни, ведь его населяли тени и отражения, как ленту Фейсбука.
Теперь и ты станешь тенью для тех, кто придет потом. Ведь ты уходишь, и река уходит, — милая Неверная, беги медленнее.
Говорят, что нимфы исчезли, исчезли тритоны, исчезли те, кто жил в этих квартирах, и те, кто жил в тех квартирах.
Одни сфинксы бессмысленно стоят на страже у вод уходящих, и львы, и грифоны.
И солнце – циклопическое устройство слежения – в июньскую полночь, и небывалые звери, бесстыдно отлитые в лобковых садах Латоны… все они стоят обездолены, ибо сказано: esse est percipi, быть увиденным — значит быть.
Стоят отречённые, чувствуя, как ты уходишь с сумкой через плечо по чёрным лестницам и дворам-колодцам этого преступного и отступного города.
Положи эти стихи себе в сумку. Вдруг получится потом их прочесть.
Твой уход отразился множеством выражений в моей ленте Фейсбука. Чуть не в каждом отражении ты скрываешь лицо под очками.
Говорят, что повсюду вода и сами мы тоже вода, или, вернее, вода – курсивом – потому что она убегает, а того, что в ней отражается — не существует.