В иерусалимском издательстве «Библиотека М. Гринберга» готовится книга стихотворений Семена Гринберга (1938–2025). V.M помещает предисловие к ней Романа Тименчика и десять стихотворений, отобранных им для этой предваряющей выход сборника публикации.
Время терять и время искать
Семен Гринберг сделал последний шаг навстречу к обществу мертвых поэтов. Читатели остались в безлюдных палатах его стихотворных чертогов и времянок, — «как между стен пустынного дворца», напророчено в одном его сонете, — они надолго обречены усердному и блаженному труду смыслового наполнения этих гулких помещений. Человеку, стоящему с учтивым запасом своих представлений о ремесле поэзии перед этой посмертной книжкой, можно посочувствовать. Привычным литературно-критическим аппаратом не изъяснить многозвучность и плотность его силлаботоники, правдивую, свободную словарную благодать и штукарскую изворотливость просодии, послевкусие просторечия и забубенного витийства подшофе, то «самое нельзя прелести», как говорил Вяземский известно кому. В ушах слышавших его живут еще интонации пристрастного книгочея и несносного наблюдателя (про таких сказано «знал бы про себя; многие того не заметили б»), ошарашенного бессрочно доставшимся ему ни за что ни про что дивным местожительством. Стены порожнего жилья отпасовывают друг дружке гаснущие эхо славных книг.
В мерещащемся голосе недавно ушедшего поэта, неповторимом, как ни усиливайся, и узнаваемом до самого холодка счастья, в этом хриповатом и хитроватом басе, в этой чуть надорванной гортани, ведут меж собой беседу демонические голоса с небес русской словесности, и безошибочный стих, непрестанно меняющий внешнюю окраску, с незлой улыбкой поглядывает на зряшные усилия описать его единственность и узнаваемость. Ключи хозяин взял и унес. Как сказала Цветаева об одном поэте, «совсем ушел, со всем — ушел».
Слоняясь по уже навсегда нежилым покоям, читатель, — в том числе неисправимые звуколюбы, которым повезло при жизни сочинителя притулиться к его стиховым монологам, доверительно открывавшимся чуть ли не любому, но исключавшим панибратство, —каждый со своей писаной торбой смысловых отмычек, будет утыкаться в разные вещи, на которые хозяин медлил, как пелось в романсе, наглядеться про запас.
Читателю, который отправится на поиски утраченных смыслов, будет явлен не только зрительный след, но и сам немигающий взгляд, вотще норовящий припрятать бескомпромиссный ум за виртуозностью ямбов, дактилей и анапестов. Расчетливый автор предупредительно наметил задержки внимания, перекуры на любования нижеследующими достопримечательностями:
сначала в четырех стенах простецкие предметы и надписи на вилках и ножах, на книжных корешках, пласт-массовых пакетах, а там и вид в окно на стоящий, как грозный часовой, европейский багрянник — сиреневое дерево Иуды, насторожившее когда-то Ивана Бунина, голое, осыпанное кроваво-лиловым цветом;
…госфлаг на балконе, и, минуя библейских даманов, скачущих по вади, выходя в набитый под завязку негладкими летящими смыслами город — из Писгат-Зеева мимо недостроенного дворца иорданских монархов и от Струнного моста до Агриппас через шук Маханэ Иегуда;
…и потом к древнему мусульманскому кладбищу в Мамилле, откуда вылезают насельники нор на виноградники Песни Песней, и где смотрит тебе в глаза мавзолей эмира Цфата из тринадцатого века.
И мы, семеня за автором, подглядываем и подслушиваем, принюхиваемся и нащупываем, пробуем на вкус элементарные частицы, из которых складывается субстанция Иудеи. И сами втуне начинаем вкось бормотать соблазняющим, но ускользающим, не дающимся в чужие руки гринберговским языком.
Он между нами жил со своими поразительными и поражающими сонетами, с ремиксами и кавер-версиями, например, с «Европой», задирающей мандельштамовскую тезку, с дразнящими аккордами негаданных перечислений («А нынче я совсем с другого краю смотрю на свет и не перечисляю», — сказал он, оглядываясь).
Он между нами жил, когда в израильскую часть его жизни от иерусалимского автобуса до трамвайного Иерусалима сквозь маскарад коронавируса и сквозь сны со льдом на реке, с хлопьями снега и с повестями Белкина перед сном вторгались размашистые нырки в прошлое, создавая параллельные жизнеописания двух половин его земного пути; и мы от зноя иудейского лета укрывались поближе к ретроспективному книгообменнику, где куролесили битцевские вожди краснокожих из О’Генри, где вдруг пожаловал некто Ларин и друг его в одолженном по смежности малиновом берете, где стройка плавала, как лебедь в зоопарке из стихов поэтического вожатого молодости, где состоялось первое свидание с тамиздатским переводом мучительной истории про Лолиту.
Он между нами жил со светлой меланхолией наблюдения за тем, как плавится на летней жаре в неравноударность силлабика рифм, как постояла на крыльце, раскрыла зонт и растворилась между людей на улице, как эта жара вот-вот подпалит огнестойкие кущи из книги Шмот.
…И чтобы путешественник по этой покинутой зоне спроста не затревожился, всю дорогу будут фоном, под сурдинку, бренчать родимые ямбы: редела зонтиков летучая толпа, я очутился в сумрачном дворе, ее тревожили две-три случайных фразы, у нас в саду на даче спят два сына, он мысли и дела не ведал наперед, веленью Божию, о Муза, будь послушна, он между нами жил, и далее, далее, далее, до самого конца, до дважды помянутого в этой книжке Гиват-Шауля.
А один раз встрепенется пастернаковский амфибрахий про испаряющуюся в трюмо чашку какао, вызвавший сидящих супротив на хмельные дебаты. И ненавязчиво будут неслухов учить хорошему тону: «Кипарис возле рынка, известному шпилю сродни, в облака окунает вполне ленинградское жало», — где выглянет на дернувшегося читателя несказуемый всуе номинатор адмиралтейской иглы.
По ходу заповедательной прогулки, прерванной на пару минут молчаливыми, недвижными воронеными неверморами из страшного стихотворения от 14 августа 2023 года, он, как 35 лет тому назад, в остатний раз ласкает гебраизмы локальной топонимики и повседневной полуречи, где позвякивают наш каньон, вади, трамвай у ирии, этиопка, альте захен , шакшука, шук и квач.
Время закрывать книжку, и в послесонии — столица, то вся в дождике и в трещащих зонтиках, то в парасольках, как воскресным днем у Жоржа Сёра, а над ними, если посмотреть в небо, — свободные навечно стихи, свободные от постоя, никому ничего не задолжавшие, висящие в иерусалимском воздухе на собственной тяге.
Роман Тименчик
***
Сам интерьер слегка в восточном стиле —
Изогнутый клинок, как месяц на стене,
Скатёрка на которой ели-пили,
Два стакана, бутылка каберне,
Экран компьютера, покрытый слоем пыли,
И фото мальчика в очках или пенсне.
Ещё нет месяца, которого убили.
И всё же поломали тишину.
В один момент. Совсем легко и просто —
Сказали про Ливанскую войну,
Про Колыму, коснулись Холокоста.
И дальше получилось, как всегда —
Прошлись по временам и осудили нравы
Под перезвон, катившийся с моста
Со странным именем Сантьяго Калатравы.
***
Ни облачка и сине-белый флаг,
Колеблющийся на балконе,
Где я усердствовал, но, между прочим, так
И не припомнил, что я говорил.
Как будто он король, а то и вор в законе,
А я как будто фраер и дебил.
Но дело прошлое и прежняя страна,
Пришли совсем другие времена,
Про то, что выглядело несколько зловеще,
Мне было сказано, мол, всё гораздо проще.
С балкона же видать круг стриженых олив,
Сиреневое дерево Иуды,
И крики, и битьё посуды —
Довольно ожидаемый мотив.
И озираюсь в поисках иного,
И приступ ревности накатывает снова.
15 июля 2024
***
До кладбища совсем недалеко.
Как говорят,
На теле города смиренная заплата.
Там мавзолей усопшего лет восемьсот назад
Наместника из Цфата.
Начнёшь рассказывать, само собой,
Всё так обыкновенно.
Поляна выгорит и обнажит полено,
До этого укрытое травой.
8 июня 2021
Европа
В то время, как она менялась на глазах,
И Польша нежная бывала без короны,
И цезари, тем паче Меттерних,
Не посягали на живые берега,
Остались хороши окрестности Вероны,
Бискайи, Генуи и Курская дуга.
Случилось, что пока текла эта вода,
Сквозь тесный континент, туда в Сморгонь и Краков
Или ещё восточней города,
Где обитал нетронутый русак,
Прошла вся троица — Абрам, Исак и Яков.
И самый среди них загадочный — Исак.
***
Собравши Ларину бутылку молока,
Сырок и булочку в пластмассовом пакете,
Я так замешкался, что не слыхал звонка —
Явился Савченко в малиновом берете,
И вне себя, и сетовал — пока
Я занят хлебом, молоком и прочим вздором,
Нас Ларин ждёт на стройке за забором,
Где можно обойтись и без сырка.
Мы вышли. Темнота висела, как цветок.
И стройка плавала, как лебедь в зоопарке,
Селены колебался ноготок,
И профиль на стене электросварки.
Битцевский парк
Кленовые листы в соломенной корзинке,
Грибы, коренья, человечьи голоса,
Лицо на моментальном фотоснимке,
Не личико, а губы и глаза,
Велосипедные останки колеса,
Сандали, недоступные починке,
Ходы змеиные, паучьи волоса,
Дубы-монахи, ёлки-капуцинки.
И голые стволы неузнанных осин,
И эхо гулкое, и дети на поляне
Снимают скальпы с избранных заране,
Следов не оставляя мокасин,
И ветер местный, шаря и соря,
Готовит лес к приходу ноября.
***
У апельсинового входа
Тяжёлых веток желтизна.
Я наблюдал за ней, покуда
Она глядела из окна.
И отошла, и появилась,
И постояла на крыльце.
Раскрыла зонт и растворилась
Между людей на улице.
20 июля 2022
***
Трюмо есть зеркало. Когда про Пастернака
Упомянул сидевший супротив,
Я тотчас подхватил заезженный мотив
И развивал его с усердием маньяка.
Открылись двери, и вошёл без стука
Составивший поздней об этом апокриф.
Он сел, на скатерть локти поместив,
И предсказал: Сейчас начнется драка.
Но мы не гневались, мы были нетрезвы.
Из-за окна, где притаилось вади,
Смотрелися четыре наши головы,
И доносилась, прорезая мрак,
Осенняя пальба арабских свадеб,
Пугая одомашненных собак.
***
Вороны чувствуют, что скоро я умру.
Они и не такое примечали.
Случилось что? Не дале как вчера
Явился рой пернатый на пути,
Как говорится, не было печали.
Стоят, глядят, молчат, и не пройти.
Ума не приложу, конец или начало,
И нету слов, и мыслей несть числа,
И я сообразил, что ты всегда молчала,
Поскольку все слова давно произнесла.
14 августа 2023
***
Дня третьего, а то позавчера,
Покинув магазин известного Стеймацки
(У русских Новый год и Дед Мороз и цацки),
Несу большой альбом издания Скира.
В нём этот, как его, Жорж или Пьер Сёра,
А у него мне нравится картина
«Воскресный день на острове Гранд-Жатт»,
Хотя и тут ни два, ни полтора —
У нас в саду на даче спят два сына,
А у Сёра стоят, сидят, но не лежат.
И все мужи и жёны, все глядят
На что-то там такое вне картины.
Двадцатый век далёк от середины,
Про то, что будет, не оповестят.