Прости, не поздравила тебя с четырехлетием твоей эмиграции. Прозевала. Но, может, это и не важно, к датам ты относишься легкомысленно. Во всяком случае, я надеюсь, что ты так к ним относишься, иначе затаил бы обиду: мы никогда не справляли твой день рождения — ведь мы не знаем точного дня.
Хотя — оправдание ли это? Кто из нас, в принципе, знает, когда родился? Мы все верим родителям, сотрудникам роддома, паспортному столу даже. Я вот родилась в пять минут после полуночи 13 апреля. Акушерка, принимавшая у мамы роды, сказала ей: «Эх, если б вы поторопились, у девочки день рождения был бы в день космонавтики».
По подмигивающему лицу акушерки мама поняла, что 10, а возможно, даже 5 рублей решили бы вопрос. Но было совершенно непонятно, зачем хотеть, чтоб ребенок родился именно в этот день — космонавтский праздник хоть, в отличие от большинства советских праздников, и не был стыдным, но выходным днем, в который удобно справлять день рождения, он тоже не был. Так я не стала на один день старше. А могла бы.
Зато, Джек, мы отпраздновали твое принятие в немецкое собачье гражданство. И этот день мы уж знаем точно точно: тебе выдали все, чего у нас нет: паспорт и бесконечное количество справок, что ты здесь находишься законно.
В тот торжественный день мы пошли в ларек, где продается собачье мороженое. Купили со вкусом курицы. Можно было просто дать тебе курицы, но мороженое казалось роскошнее.
Что ты, Джек, думаешь про нашу новую жизнь? Да нет, глупый вопрос. Я знаю, что тебе здесь хорошо. Лучше, чем было там. Ты не тоскуешь. Ты, можно считать, антиэмигрант.
Хотя что-то эмигрантское в тебе всё-таки есть. Более чем четыре года наблюдений за тобой на чужбине позволяют сделать вывод, что лучше всего ты ладишь с собаками из Восточной Европы и постсоветского пространства. С ними вы играете, кусаете друг друга за уши, деретесь даже, но не ссоритесь. Я смотрю на вас и не могу не сравнивать. Я вот тоже лучше всего лажу с теми, у кого в анамнезе есть если не «СССР», но хотя бы «Восточный блок», но со страшной силой гребу оттуда, чтоб вплыть во что-то более «западное». Почему? Не знаю, но это общение «со своими» я ощущаю как свой промах, что ли, свидетельство того, что я недотянула, не смогла выгрести в естественную местную жизнь.
Дружественных восточноевропейских собак мы встречаем в основном на нашей собачьей площадке. Она выгорожена в углу парка названного в честь поэта Клейста, он разбит вокруг здания суда, где в 1944 судили участников заговора против Гитлера. Это Шёнеберг — Западный Берлин, не такой экспатский, как Восточный, и поэтому основной язык общения на нашей площадке всё-таки немецкий. Так что часто я провожу положенные тебе сорок минут резвости среди журчания так еще и не выученного мной языка.
Иногда ко мне пробиваются понятные слова: то Zionismus, а то Putin, и тогда я радуюсь, что ничего вокруг них не понимаю. Правда, после того, как в земле Саксония-Анхальт выборы выиграла крайне правая, а по сути фашистская, партия «Альтернатива для Германии», меня решили включить в разговор. Хозяин симпатичного болгарского метиса сказал на беглом английском, что он считает, что всех, кто голосует за «Альтернативу», надо лишить права голоса, и это будет по-настоящему демократично. Что я могла ответить? В начале путинского правления, когда мне еще казалось, что выборы в России как-то работают, я сама так думала (правда, только думала, вслух не произносила) про тех, кто голосовал за Путина, так что я не стала указывать ему на иронию, заложенную в соединении «демократии» и «лишить права голоса» в одном предложении.
Про собак из Восточной Европы на нашей площадке обычно говорят, что их спасли. Не забрали, не приютили, а именно спасли. У каждой из них есть своя трогательная, а чаще душераздирающая история. Одну румынскую дворняжку, например, нашли одиноко сидящей на дороге на окраине Бухареста с поврежденной лапой. Она до сих пор на нее припадает. Некоторое время она была твоей лучшей подругой, Джек, и меня до сих пор мучают угрызения совести за то, что я вас разлучила. Дело в том, что ваша дружба по умолчанию заставляла меня общаться с ее хозяйкой.
И вот, ты не поверишь, выяснилось, что связывают нас не только собаки. Она когда-то сходила на тиндер-свидание с одним моим берлинским приятелем. Свидание у них не задалось, во всяком случае, он с тех пор на связь с нею не выходил, но она нашла его аккаунт в фейсбуке, увидела меня у него в друзьях и решила излить мне всю свою горечь: он сначала подавал смешанные знаки, а потом загостил. Она говорила со мной так, как будто я его отчасти замещаю и могу, например, хоть как-то объяснить, что ему в ней не понравилось. В первый раз я выслушала это с сочувствием, во второй — с пониманием, в третий мне уже хотелось самой ее загостить, но это было невозможно, потому что ты, Джек, хотел играть с этой румынской рыженькой псиной, а негласные правила собачьих площадок гласят, что хозяева играющих вместе собак тоже должны держаться вместе и наблюдать. За чем наблюдать — неясно, потому что, если собаки подерутся, то, по тем же правилам, полагается улыбнуться, махнуть эдак рукой и сказать «сами разберутся», ведь мы же не эти душные собачьи хозяева, чуть что бросающиеся на защиту своих питомцев. Но стоять вместе и смотреть всё равно надо.
Теперь мы ходим на площадку на час позже и с румынской собачкой не совпадаем. Зато сталкиваемся с пожилой дамой с выразительной седой стрижкой. Я знаю, что она бывшая театральная актриса и что она спасла свою таксу из Польши. Польский хозяин закормил ее до того, что она почти не могла ходить. Волонтеры выкрали ее (продавать он отказывался), несчастную, похожую на докторскую колбасу с ножками и ушками, и привезли в Берлин. Сейчас — на дорогом похудательном корме и с обязательным трехразовым в день гулянием — она всё равно довольно упитанная, но всё-таки вполне ходячая. Свою возвращенную способность передвигаться она иногда употребляет для того, чтоб неслышно подобраться к человеку и цапнуть за пятку. Во время сандалий (находясь в Берлине, следует говорить: во время биркенстоков) это становится настоящей опасностью — она целит в сухожилие, там, где можно вцепиться, не отпускать.На нашей площадке уже трое таких укушенных, одной девушке даже накладывали швы. При этом на таксу и ее хозяйку никто особенно не сердится, а, наоборот, жалеют, со вздохами вспоминают о травмированности собачки. После этого перекорма она, бедная, вечно чувствует себя голодной и, вероятно, принимает голые пятки за пропитание.
Я тоже пыталась разыграть карту твоей травмированности (из российского приюта! там, конечно, били, ну не били, так пинали уж точно! потерял только что ставший привычным дом! еще не освоился на новом месте!), когда ты, Джек, только приехав, укусил господина, бросившегося на улице тебя обнимать и целовать.
Что тут скажешь? Я, разумеется, понимаю, что перед твоими ушами устоять сложно, но бросаться наперерез и буквально обрушиваться на тебя с ласками?! Ты тяпнул его куда-то в зону подмышки, во всяком случае, футболка была порвана там.
А теперь, Джек, только представь: нет вида на жительство, нет страховки, даже прописки нет, и эта немота проклятая, безнемецкоязыкость — что может быть безнадежнее? На сбивчивом английском я излагала укушенному историю твоих травм, предлагала деньги, умоляла. Ничего не помогло, нет. Наоборот, наше так декларированное бесправие только всё ухудшило.
Он вызвал полицию, приехали строгие девушки с пистолетами в кобурах, высушили потерпевшего, от моего лепета отмахнулись, составили протокол, проверили документы (я показала фото паспорта в телефоне) и велели ждать почты. В отличие от новых кредитных карт или договоров на гонорары (последним свойственно безнадежно теряться) это письмо пришло очень быстро. Там было сказано, что нашу собаку надо освидетельствовать на социальную совместимость: может ли она жить в городе в принципе.
Слезы текли у меня не переставая. Ходила ли я по улицам, ехала ли в автобусе — они текли. Скомканные бумажные платочки превращались в карманах в соленые камушки. Один выпал на пол и ты, Джек, его с удовольствием съел.
Как-то в аптеке, куда пришла за очередной партией бумажных платков, я увидела свое отражение в зеркальном простенке: на моей футболке спереди чуть ниже ворота от слез образовалось мокрое пятно противной продолговатой формы. Я представляла себе, что тебя признают несовместимым с благонамеренной западной жизнью и вышлют. Мне снились повторяющиеся сны: тебя пакуют в какой-то решетчатый ящик, что-то вроде пластиковой корзинки в супермаркете, люди с неопознаваемыми лицами. Они удаляются, а я бегу следом и не могу догнать.
Русскоязычный адвокат, оплачиваемый почасово, объяснял нам: по немецким законам собака — это принадлежащая хозяину вещь, вы ответственны, говорил он, в этом случае так же, как если б прохожий стал целовать ваш зонтик, а вы его этим зонтиком ударили. Пример с зонтиком приводил меня в замешательство, адвокату приходилось повторять, часы тикали.
В день освидетельствования мы проснулись в шесть утра и повезли тебя, Джек, в «Собачий рай», чтоб ты выбегался, устал и спокойнее вел себя перед чиновниками.
«Собачьим раем» называются протянувшиеся вдоль реки заросшие соснами и дубами пляжи вдоль озера на юго-востоке Грюнвальдского леса. Там собаки официально могут гулять без поводка, купаться и рыть ямы.
Лес там примыкает к престижному району с виллами, когда-то здесь жили Геринг и Геббельс, а сейчас многие дома выкуплены русскими (тут следует пошутить, но не знаю как). Когда мы с Джеком туда приехали тем ранним утром, все эти русские гуляли в лесу со своими собаками. Она пожилая дама громко звала: «Зиновий! Зиновий!». Зиновий мчался ей навстречу с высоко поднятым хвостом — он был лабрадудлем.
Джек, тебе надо оставить привычку напрыгивать на понравившихся тебе собак с рыком. Ты, наверное, кажешься себе в этот момент неотразимым — прыжок, рык, стойка. Но хозяйка Зиновия была недовольна и нафыркала на нас. Я посчитала это плохим предзнаменованием, слезы текли по шее, на щеках их я уже не замечала.
Предзнаменование не оправдалось. Когда мы притащились в эту контору для освидетельствования, нам навстречу вышли две юные девушки, вчерашние школьницы. Они и были этими страшными чиновницами, чью аттестацию тебе, Джек, надо было пройти. И вот тут все рассказы о травмированности, приюте в городе Серпухов, охранниках в камуфляже, эмиграции и бесприютности (даже его привычный коврик пришлось оставить в Москве, представляете!) имели успех. Девушки вздыхали, всплескивали руками, восхищались джековыми ушами, вяло проверили, откликается ли он на свое имя, знает ли команду «сидеть», дали ему собачье печенье и выписали сертификат соответствия. Одна из них даже проводила нас с Джеком до ворот и на прощанье тихо сказала мне на хорошем английском: во всех инцидентах собак и людей всегда виноваты люди. Впервые за многие дни у меня отлегло от сердца.
Домой мы поехали на метро. Надо было сесть на U7 и долго-долго ехать, зато без пересадок. Я предусмотрительно взяла с собой намордник. Странным образом он оказался в привезенных из Москвы вещах, мы купили его в магазине «Четыре лапы», месте, где, даже перед самым началом войны, казалось, что не всё еще потеряно, так там было хорошо. Постоянных посетителей просили принести фото своих питомцев, и у кассы висело что-то вроде иконостаса. Джек был там с краю рядом с чьей-то кошкой. В реальной жизни такую близость к кошке он бы посчитал оскорблением.
Намордник из мягкого пластика, который мы там купили, был предназначен для того, чтоб безопасно (для хозяина) стричь собаке когти, мы схватили его в ажиотаже, когда, еще в самом начале совместной с тобой жизни, скупали всё что ни попадя, но оказалось, что ты сносишь эту экзекуцию почти равнодушно.
Так вот, мы спустились в U7, и в попытках нацепить на тебя этот намордник я пропустила два поезда, в третьем было свободно откидное место у входа. Я села, а ты лег на пол вагона у моих ног и безуспешно пытался соскрести этот намордник с себя лапой. Мы проехали несколько остановок, и всё это время я прислушивалась к тому, как внутри меня рассасывается отчаянье, и вдруг пожилой крупный мужчина из дальнего угла вагона встал и страшно пошел на нас. Ты, Джек, продолжал заниматься бессмысленным царапаньем пластиковой сетки на своем носу и не обратил на приближающуюся угрозу никакого внимания, даже не глянул в его сторону, несмотря на то, что мужчина навис над нами и произнес недлинную, но угрожающую речь. Я не уловила ни одного знакомого слова и уже приготовилась entschuldigung’ать, но тут сидящая неподалеку от меня девушка сказала по-английски без всякого выражения, как будто синхронистка: «Он говорит: как вам не стыдно мучать собаку намордником, пёсик же страдает». Будто бы подтверждая эти слова, ты, Джек, стал особенно рьяно царапать намордник и мотать головой, уши вихлялись, как флажки на акциях протеста. Поезд остановился на Йоркштрассе, и укорявший меня мужчина, бросив на нас испепеляющий взгляд, решительно вышел из вагона, не оставив мне возможности объясниться.