Солнечные часы
Я искал дом Магды как больной потерявшийся пес. Она жила на вершине горы в здании с выцветшими стенами без номера. Сразу за ним начиналось море. На лестничной клетке были выложены шестиконечные звезды. Я отпер дверь с медной табличкой, на которой было написано «Мистер Роберт». Потом долго сидел, опустившись на пол, на самом пороге. Пил воду из крана, и мне казалось, что эта вода отравлена. Слушал ее диски и пытался читать страницы оставленной на столе «Истории английской литературы». Горел электрический свет, какой бывает только в сумасшедших домах или морге. В Магдиной кровати на втором этаже в мое отсутствие кто-то спал. Зеркало в стене я принял за окно, настоящее окно оказалось на потолке. Я толкнул створку, и в стекле отразились обгоревшие черные деревья и еще тлевший за ними закат. Я накрылся ее одеялом и уснул, погрузился во что-то темное и мягкое, коснулся нежных воспоминаний о моем прежнем доме, спасительной дождевой воде, уже не впитывающейся вечереющим садом, полузатопленных ночных фиалках с их нежным ароматом. Там и тогда я еще мог любить…
Слова и видения свивались, сваливались, переваливались с одного на другое, кто-то меня гладил, и я просыпался, поражаясь окну в потолке. При виде утреннего света на меня спустилось отчаяние, обняло и не отпускало, я не мог подняться. Я еще маячил между двумя берегами, реальностью и нереальностью, оттягивая момент, когда сонливость окончательно сойдет. Разломанные часы, найденные мной на съеденном короедом комоде, шли неправдоподобно быстро, и я, приходя в сознание, выныривая из забытья, подсчитывал, все время сбиваясь, сколько дней остается до моего следующего отъезда.
Где-то высоко в небе плавала промокашковая луна. Я решил не вставать, пока не захочу есть. Надо мной в небе смеялась чайка. Я вертелся с боку на бок, где-то снизу слышались звуки, похожие на урчание, меня глотала безобразная морская рыба, потом все смолкало. И опять… Вечное и напрасное ожидание… И никакого желания двигаться.
Растянутые мышцы ныли. Мигрень время от времени притуплялась, не собираясь уходить, и, смотря на себя как бы со стороны, я не имел к себе никакого сочувствия, никто не мог вынуть из меня это отвращение ко всему, что стояло перед глазами.
Потом я спустился на первый этаж, раздернул шторы. Тишина… Солнечный свет ползет по улице. Раньше, когда я был маленький, меня по солнцу учили определять путь к дому. Когда входишь в лес, нужно идти, чтобы оно светило в правую щеку. Обратно — в левую. Обжегшись с двух сторон, можно найти дорогу назад. Мой собственный голос в этих стенах казался мне незнакомым. Я проверил, заперт ли замок, и вернулся к окну. Поймал себя на мысли, что боюсь выйти. Было около пяти часов вечера. С пустых улиц пахло дымом. Тихо и медленно за высокими заборами тлели костры из опавших в чужих садах листьев.
Сочетания и бордюры
Полусладкая ядовитая дрема тихо бьет крылышками, кружа надо мной, сон сворачивается клубком у обветренного плеча. Простерся покров смерти, показавшийся сначала прекрасным, приоткрывший видения странные и необъяснимые, неотвратимо зовущие отправиться в путешествие, укутавшись в золотую парчу одеяла. Я так жду в воздухе дрожания, говорящего о появлении моей любви. Еще миг, и я проснусь. Проснусь по-настоящему. В дверь струится запах из леса. Подарки сна неожиданны. Пробуждаясь, пытаешься вернуться, тянешь на себя рвущуюся ткань, угадывая и приближая немые секреты. Предвидишь сладострастный взрыв в пустоте, притягиваешь россыпь клокочущих и бурлящих огней, брошенных к ногам огней чуда, — может быть, звезд, может быть, искр подземных, а может, неродившихся планет. Уснуть нет сил. Остается ждать условного треска по углам комнат. Теплый комок с подушки исчез. Оглядывая стены, я понимаю, что лежу в чужом, соседском доме. Под полом закопошился Мышиный король.
На крыльце я натыкаюсь на мертвую бабушку в ожерелье из хрусталя, играющего бликами. Она любуется, как летят белые лепесточки летнего снега, оглядывается на меня. Я полон любви больше, чем когда-либо, но ни о чем не рассказываю. Молча подставляю голову, ей нравится причесывать меня и баюкать. В лесу наверняка уже есть пруд с опавшими листьями, он мне всегда снится, когда на самом деле его нет.
Нам ничего не нужно, только легкий ветерок. Странное счастье внутри и снаружи от сознания, что ты есть, ведь не могло не быть.
Еще несколько лет назад все ложилось и просыпалось девственным. Бабушка учила меня рисовать бордюры и всякий раз знала, какой цвет с каким сочетается, цвет плоти с цветом вина, цвет жасмина с бледностью юношеской кожи, учила считать листья на деревьях. Однажды она сказала, что за лесом пожар, и мы помчались, но взяла моя: за лесом над поляной стояла и стыла луна. В кромешной тьме вернувшись с прогулки, она путала ключи и чертыхалась перед террасой, и я, ступив за порог, сваливал в коробку охапку травы, любистока, цветущих папоротников, сорванных то здесь, то там. Ночи пьянящего причастия. Жасмин голубел в самом дальнем углу поселка, скотчтерьер гонялся за ветром. В следующий раз мы нашли в темноте лавку и опустились на нее, потому что у бабушки болели ноги (или это у лавки они болели?), но факт тот (или это бабушка так говорила??), что мы подняли головы. И когда мы их подняли, мне показалось, что одна звезда свесилась на ниточке, покачалась-покачалась и замерла, как прежде. Бабушка что-то пробурчала мне, наверное, но я не помню. Если бы ты оставила мне адрес, я слал бы тебе открытки.
Но вот скотчтерьер навострил ушки и поднял мордочку: перед нами со стороны леса появился ангел, вернувшаяся красавица Магда, она приплыла по воздуху, в светящихся серебристо-синих складках и с немыслимой укладкой хиппи на голове. Остановилась, зависла, держа длинную трубу. Она поднесла ее не ко рту, а к глазам. Потом дала мне посмотреть в сторону севера, откуда сама не сводила бесстрастного взора. Я различил сиреневую спираль вращающегося, растущего, приближающегося урагана. И я знал, как знают только во сне, что я смотрю не на север, а на будущее.
Смеркается. Начал осыпаться жасмин. Ночи пропитали меня тобой, и я больше не знаю, где ты и кто я. Я поднимаю голову, чтобы глянуть в небо…
Дельфин Сейриг читает песни Билитис
— Тень дерева, под которым я должен был найти ее, скажи мне, где моя любовь. У нее бледная кожа, у нее волосы цвета платины, у нее белое длинное платье.
Высокая и чуть сутулая от усталости, она шла по городу, сначала смотрела на синие таблички и читала названия улиц, пыталась их запомнить, потом сбилась, ища что-то, и шла теперь наугад. Она не хотела никого спрашивать и решила дойти до конца этой улицы, и если не найдет, то тогда повернет назад. Какие белые дома, как стены выжжены солнцем, думала она. Справа и слева стояли лотки с фруктами. В картонках лежали незнакомые плоды с пупырышками, мохнатые киви, горки малины. Она подставила лицо солнцу, закрыв глаза и широко улыбаясь.
Она чуть болтала сумочкой и думала, какой ужас быть вот такой старухой, идущей впереди с мотком шерсти на поводке, когда все потеряло уже прежний смысл, когда никто уже тебя не любит и сердце высохло. Она повернулась, из открытого окна было слышно, как кто-то стучит, наверное ребенок, подумала она, и ребенок радостно отбил на игрушечном барабане приветственную дробь.
Пустая улица, ни одного дерева. Она села в кафе. Скоро задует мистраль, подумала она. Когда он дует, ей страшно. Нет, это мучение, вот так вот сидеть и ничего не делать, быть в полной пустоте. Она закурила. Дым, дым, почему улетучилась моя любовь? Грязный, скучный город, весь выжженный солнцем. Она запрокинула голову. Солнце палило.
Она вертела в руках только что купленный диск со своей фотографией на обложке: «Дельфин Сейриг читает песни Билитис». Они были написаны Пьером Луисом больше ста лет назад. Билитис была подругой Сафо, бросившейся со скалы. Как все запутанно. Плейер заедало. Она стукнула его.
— Тень дерева, под которым я должен был найти ее, скажи мне, где моя любовь, — спросил голос в наушниках. Кофе стыл. Сразу за чашкой была каменистая долина.
— Она пошла по долине, — продолжил голос.
— Долина, долина, куда пошла моя любовь?
— Она пошла по берегу реки.
— Прекрасная река, видевшая ее, скажи мне, она далеко отсюда?
— Она пошла по тропинке.
— Ты еще видишь ее, тропинка?
— Она пошла по дороге.
— О белая дорога, скажи мне, куда ты ее привела?.. — как странно, подумала она, что когда-то она это читала, что она когда-то жила и что на самом деле ее, Дельфин Сейриг, больше нет, и как все странно теперь совпадает. — …Она вошла во дворец короля.
День летнего солнцестояния
Я наблюдал за Магдой, держась за канаты. Когда она говорила своим прокуренным голосом, мое сердце слушалось только ее. Напрасно двигаясь и не сопротивляясь, оно поддавалось неправде.
Магда смотрела вниз: ветер перестал ворошить древесные кроны, все на земле замерло в душном зное. Повсюду, повсюду, Магда, мертвое затишье.
Вытащив булавку, Магда сняла шляпу и выбросила ее за край огромной корзины. Запрокинула голову, изогнулась, ее волосы растрепались.
— А беспощадно парит, — проговорила она. Когда я раньше думал о ней, то часто не мог вспомнить ничего, кроме ее жестокого рта. Появляясь из пустоты, он жаждал крови. Стоило ей дать мне почувствовать запах небесных волн, и я навсегда попался.
Почему она смеется? Почему оделась, будто на бал? Мы на воздушном шаре! Нас уносит все выше, мы можем запутаться в ветвях тропических исполинов, и никто не придет нас спасать.
Над океаном происходит авария, мы начинаем падать, мы вот- вот погибнем. Мы умираем, но Магда только смеется.
Ее черная накидка на ветру развевается. Внизу медленно проплывают деревья. Там, куда она указала, проходит зеленый шум. Из горелки вырывается пламя, огненный шар неостановимо движется дальше. Канаты режут мне руки.
Со дна корзины Магда достала свою большую коробку, открыла ее, и во все стороны полетели птицы.
К вечеру удушье прошло, людям стало легче дышать. По угасающему небу плыли обрывки моей рубашки и казались с земли облаками. Солнце над Средиземноморьем остановилось.
Богемский гранат
В кустах у церковных стен шуршал рассвет. Сонно двигались ветви, по земле ползали тени предметов, которых на самом деле не было. В сыпавшейся росе ворковала не спавшая всю ночь больная горлица. Чуть шатался собор и памятник святому Георгию, змей под копьем извивался. Редкие люди, попадавшиеся навстречу, оборачивались, — в городе до сих пор не появилось никого, кто был бы красивее медленно шедшей по улице в этот ранний час старой женщины. У нее болела от дальней дороги нога, но она не хромала. Только иногда царственно останавливалась. Музеи и кафе были еще закрыты, в кукольной лавке шелестели бумагой, из лавки на углу пахло чаем и шоколадом. Медленно поднималась решетка на окнах антикварного магазина. Внутрь него старуха и намеревалась пробраться. Дамы в конце зала кивнули ей пятнами вместо лиц. Жизнь слепила электрическим светом. А она забыла, что это такое.
Она потрогала бронзовую цаплю. Здравствуй, ты видишь меня своим застывшим зрачком? Ты меня узнаешь? По подоконнику к ней бежали точеные девушки с гроздьями цветов в руках. Огонь еле теплился в матовых бутонах. Блестел лак на столе красного дерева. Все начистили, отполировали, настелили ковров. Слоны на спинах несли высокие башни с принцессами. Она любила искусный витой узор. Но резные башни упали.
— Вы что-нибудь выбрали? — спросили из глубины. Она захрипела.
На полках стоял мейсенский фарфор, знакомые фигурки. Теперь чужие, за стеклом. Их унесут поодиночке, фигурки, ковры, кресла, цаплю, цаплю. Но ей-то что, ей все равно. Она нагнулась у витрины с драгоценностями. Кольца, брошки, серьги, запонки, булавки для галстуков, ей часто дарили такие. Если бы ее пальцы не распухли… Если бы она была так же легка, по-прежнему невесома… Ленты и ожерелья на шее, камеи на воротничках, броши, колющие через платья, они тянули к земле. Ожерелья рвались и сыпались по всей зале посреди бала, бусины скакали по лестницам, выпрыгивали на улицу. А она даже не замечала. Стояла посреди застывших пар и смотрела в никуда. Кровь стыла у всех в жилах, а она и бровью не поводила. Еще недавно эти вещи хранили ее дыхание. Пахли ее духами, совсем недавно.
— Простите, эти браслеты, — спросила молодая, воздушная иностранка, — когда их изготовили?
— Это середина прошлого века, богемский гранат, — улыбнулись дамы.
Богемский гранат, богемский гранат… Что они знают? Ходят, решетки туда-сюда двигают. Но она отвлеклась. Вот булавки для галстуков: одна круглая из красного коралла, другая с портретом, птичья лапка со сжатой жемчужиной. Он отдал ее, когда они расставались, молодой, воздушной, она прятала эту булавку в одежде. Он просил в обмен ее платок. Говорили, утонул в Венеции.
Она выпрямилась, вышла на улицу, медленно пошла мимо людей. Она была призрачно прекрасна: острый нос, пепельный оттенок губ, поэтическая бледность и…
Наступал вечер, люди выходили из музеев, пили берлинер вайссе. Жизнь разгоралась и вибрировала на всех дорогах. Мимо опущенных решеток проходили люди, бросая мимолетный взгляд. Треснул лак на столе. Неслышное дыхание пронеслось внутри антикварного магазина и исчезло.
Духи
Ветер играл с ее куцей кофточкой, лаская пупок. Казалось, Магда танцует. Впитывая солнце и свет, длинные волосы плескались в потоках воздуха. Легкая юбка билась от непрерывных движений.
Оставив дорогу, сбросив туфли и намочив ноги в росе, Магда неслась по долине, приснившейся пять лет назад. Магда не принадлежала ни реальности, ни небытию, и ни туда, ни сюда не хотела, радостно метаясь в воздушных потоках. Она не могла оставаться ребенком и боялась взрослеть. Огонь погаснет, свежесть пройдет. Она дышала и не могла надышаться.
По ниткам на шее прыгал стеклярус, она разорвала бусы, и стеклярус просыпался, от аромата трав голова кружилась. Магда улыбалась и старалась не думать, скопившиеся в глазах слезы никак не стекали. «Я так счастлива, — шептала она, — что это не может продолжаться долго».
Найдя туфли, она вернулась в начало сумерек. Хлопнула высокая витая калитка. Магда медленно шла по плитам дорожки, с переспелых пионов осыпалась пыльца. Вдалеке белела терраса с открытой дверью и выпроставшимися занавесками. В воздухе за Магдой оставался запах незнакомой сладости, она несла перевязанные ленточками круглые картонки, шелестящие бумажные свертки с кисточками, завязками, ее прозрачная накидка волочилась по маргариткам. В лабиринте сада показались смеявшиеся вкуснокартавые сестры.
— Мы пойдем погуляем! — прокричала одна.
— Мы пойдем погуляем! — прокричала вторая.
— Только не убегайте к реке, — сказала она, — там живет ведьма…
Магда опустила свертки на инкрустированный снами стол у лампы с цветным колпаком, привезенной из Прованса, половина свертков попадала. Магда села в кресло и исчезла, оказалась вдруг совсем маленькой, накидка скользнула на пол. Слышались крики чаек, рано распустившиеся вьющиеся розы роняли в комнату лепестки, по дому гулял ветер, и ей показалось, что она летит. Магда закрыла глаза рукой, поднялась и вышла.
В комнате на столе осталась остывшая чашка из фарфора — скорлупка с бергамотовым чаем. В маленький прудик свалился зеленый с переливами жук. Свесилась кисточка одной из завязок, стемнело.
Тонкий запах пота смешался с тремя запахами духов. Прошло несколько часов, где-то за садом по степи гонялась собака, грозовые тучи закрывали небо, и становилось совсем непереносимо, но в комнате никого не было.
Когда тучи проходили, холодящий ветер внезапно мучил и трепал занавески. Длиннолистные ветви выворачивались наизнанку и, не видимые никем, серебрились под немеркнущим небом, в пространстве повисло свечение, каркала разволновавшаяся ворона. Что-то неслышно двигалось над землей — призрак жизни, — разрезав ночь, по степи проехал мальчик на велосипеде. А Магды как будто никогда не было. Чайки поблескивали в жидкой разбавленной темноте, в окно влетели две птицы.
Теряя перья, птицы закопошились, завертелись, закружились, танцуя на длинных ногах. Одна кинулась к круглой коробке, острым клювом стащила с нее ленточку и шлепнула крышкой об пол, пошуршав оберткой, дернула что-то и проткнула нечаянно шляпу. Вторая, споткнувшись о флакон, подкинула, изогнув шею, газовую накидку, ветер подхватил ее, и легкая ткань зависла под потолком. Первая, поклацав клювом бумагу, просунула голову в скользнувшие со стола бусы, выпрямившись, уронила их на пол, потеребила перепончатой лапкой. Прозрачная накидка упала на птиц, овеяв духами, одна из них вздрогнула, чихнув, потонув в жестоком аромате, вторая рванулась к ридикюлю, обе его порвали, в глубине обнаружив белые ягодки, они попробовали их и превратились обратно в девушек.
Девственный лес
Легкий ветерок. Холодно просыпаться. Лето все выветрилось. Магда слышала, как уходят последние тонкие, яркие запахи. По привычке кажется, что скоро пора в школу. Но на самом деле дорога предстоит более долгая. Девушки уже приняли тонкие подпорки и сняли с них огромное полотно звездного неба. А по совсем свежему, привезенному издалека и только что расправленному гуляло облако за облаком. Каждое со своей историей, такой легкой, что она непременно должна будет облететь весь мир.
Последнее воскресенье лета. Магда впервые поднялась так рано, чтобы не пропустить, как подбираются ближе запахи будущего. Будущее, нужно ли, чтобы оно наставало? Девушки никак не могли затащить вчерашнее небо в корзину и, подоткнув юбки, босиком обходили Октант, Тукан, Орион. «Если нужно выбрать, то мой пусть будет Альдебаран», — подумала Магда. Оставаясь непричастной к рассвету, она лодырничала. «Жасмин, фиалки, куда все это подевалось?» Они вот-вот снимутся с места и направятся в сторону, где фиалки вырастают в деревья. Но дорога ляжет, наверное, через какой-нибудь город. И Магда видела из окна в комнате, в которой она застрянет, например, Амстердам. На столе рядом стоял горячий кофейник. Было тепло.
Она знала, что девушки будут еще искать свалившийся накануне метеорит. Под его полет она загадала, чтобы незнакомый любимый был здоров. Этот метеорит на самом деле сгорел, иначе ведь не сбудется.
Полотно, испачкав в чернике, сложили. Уходя с поляны, она сорвала три сросшихся между собой ореха. Девушки тоже потянулись к веткам. Магда уже удалялась. «Ты куда?» — спросили девушки. «Волшебные я сорвала», — прокричала Магда, не оборачиваясь. Но ее больше не было слышно. Унося начатую ею только что историю за горизонт, по небу плыло новое белое облако.
Развеянный смех
Впервые за последние несколько лет я оказался в своем старом доме, который был мне уже не нужен. Дикий сад захватила морщинистая роза. Капризная неудава неохотно стряхивает капли с только что распустившегося маленького цветка. Деревья оплели крышу. Высокие стебли скрыли все былые посадки. От сиреневых сорняков расползаются в разные стороны сумерки. Где-то среди травы виднеется уцелевший гладиолус, выпускающий в октябрьскую ночь стрелу.
Привычные тени исчезли. Норы с ютившимися детскими секретами опустели. В доме среди завалов больше не попадается вещей, которые носила обитавшая здесь раньше жизнь. Стрекочет кузнец, записанный на магнитную пленку. Ветер развеял смех. Вечер окутал нас теплым воздухом. Только запах остался прежний.
В лесу краснеют ядовитые ягоды ландышей. Прячутся под листьями грибы цвета грусти, которые никто никогда не собирал. Перед раскрытой дверцей печи греется постель. В большой комнате, среди хлама и сухих букетов, ящиков с яблоками, маминого медведя, шляпы умершей бабушки, томов «Нового мира», я отыскал хромое кресло и нечаянно провалился в сон.
На следующий день, когда я гулял по песчаной дороге, из-за старой калитки показалась вдруг дочь Алины. Она думала, что она принцесса, но, увидев меня, перепугалась и спряталась за подол матери. «А мы все бабочек ловим, — сказала Алина, — приносит их домой и выпускает, не знаю, куда девать…»
Собака
Я шел издалека. Я шел так долго, что даже не помню откуда. Ближе к дому ко мне прибилась собака и шла со мной. Она отставала, останавливалась, затем, радуясь, догоняла, и я наклонялся погладить ее.
Она была породиста, она, наверное, потерялась, на ней был ошейник, и она ластилась, а затем пугалась сигареты и резких движений. Она была щенком, и раздувала мокрые ноздри, и печально смотрела. И чем дальше я шел, тем чаще она останавливалась.
Я увел ее, мелькнуло у меня в голове. Но собака была грязной, значит, она давно потерялась, и теперь только нюхала всех проходивших мимо. И я уже боялся, что она уйдет с кем-нибудь другим, признает хозяина, побоится идти дальше со мной. Она пугалась темных зарослей и замирала, но я верно рассчитал: стоило мне уйти, причмокивая, подальше, она срывалась с места и неслась за мной. И я знаю, что, если бы она осталась со мной, она была бы самой доброй. Никогда не покидала меня. Я знал ночные пустоши, когда можно лечь где угодно и смотреть куда нравится, думая, что в той стороне счастливее.
У порога я долго не решался стучать, а собака не убегала и виляла хвостом, как будто найдя старую знакомую дверь, и, кинувшись в ноги женщинам, напугала их, и ее не пустили.
Я хотел есть и попросил накормить ее, кто-то пошел вынести ей еду. Она скулила. Потом я хотел сам ее вымыть и позвать спать рядом. Я радовался, что очутился в тепле, меня обнимали, и обнимали снова, кружа посередине комнаты, и я шел за каждым и нюхал запахи, ловил отраженья огня в глазах, и мне казалось, что это как будто окна в чужие дома, как там, на улице. Я ел мясо с кровью и брел потом в поздней темноте то ли из двери, то ли к двери, уже не различая, в какой стороне комната, в которой я раньше спал, меня пугал дым чужих сигарет… и я был той собакой.
Про менад
В свете фар летает мельчайшая водяная пыль. Не знаю, стоит ли мне жалеть о том, что я снова сюда приехал. Захлопываю калитку. Темноту можно резать ножом.
Ночью ничего не снится, я долго сплю, просыпаюсь и засыпаю опять, днем все валится из рук. После стольких лет отсутствия дом от меня отвык. Наверху хорошо, но я все же иду гулять. Дождь отступил. На западе полыхают воздушные замки, это похоже на воспаление, лихорадку.
Старые тропки. После виноградника сворачиваю в пропитанный снами проулок. Здороваются гигантские бездетные самцы облепихи. Они распушились, с достоинством показывая, что значит растительная маститость. А за ними действительно она, только сонная, та поляна, которая, видоизменяясь, являлась мне чаще других мест моих детских блужданий, когда я тебя любил, но еще не знал, как тебя зовут.
По другую руку лачуга семидесятилетней старухи, которая по два раза на неделе с Юркой, пока тот не умер. За лачугой свечкой за нас всех стоит пихта, вокруг нее вьется дымок чьей-то бани. На укрытой пленкой куче навоза греется кошка. Дом сладких детей, открытая калитка, и в наступившей тишине я почти вхожу к ним, и прошел бы дальше, хотя бы только из-за того, что открыто, если бы не…
Кто-то попадается навстречу, пахнущий табаком и лошадью, а за ним стаями девушки, прячущие лица и оставляющие после себя запахи дешевого мыла и турецкой гвоздики, и чем темнее, тем девушек становится больше. Завтра надо обязательно пойти на охоту. Пусть завтра будет удачный день. И надо обязательно скоро уехать. Когда стемнело, тоска чуть поубавилась. Каждый раз, как они по две или по три проходят рядом, я умираю. Не стоило столько кофе пить. Ночь распускает свои огни. Вон в том доме я мечтал с тобой спать. Там в глубине над кроватью был полог, как и у моей детской кровати, я хотел быть твоим ребенком, твоим мальчиком. Хотел от тебя ребенка.
Мы никогда не ходили в лес с этой стороны. Один раз, когда меня еще не было, ходили без меня. У дуба возле забора растет лишь правая половина кроны, пора обратно, ноги промокли.
Такая усталость, как будто целый день таскал камни. Я долго поднимаюсь по лестнице, сижу под самой крышей и пишу все это. Время от времени из темноты доносятся девичьи крики, и половину ночи твои мысли птицами бьются в стекло.
Hôtel Costes, 2
Корабль так долго был в море, что я уже не мог определить, куда он плывет. Временами я разговаривал сам с собой. Иногда я рассказывал какие-нибудь истории матросам. Магда то появлялась в них, и тогда я, завороженный, говорил ей «ты», смотря в пустое черное пространство, то оставляла меня, и мне казалось, что ее никогда не было.
Во время редких остановок, когда мы покупали еду или заправлялись, некоторые матросы сходили на берег и не возвращались. Мы так долго уже нигде не причаливали, что я в вечном волненье не мог вспомнить, поднялась ли Магда на борт в последний раз или это только вот-вот должно было произойти. Нас оставалось все меньше.
Скоро мы пришвартовались на сутки в одном из крупнейших портов Европы. Я узнал, что Магда тоже находится в этом городе и никого не принимает. Каким-то чудом в тот же вечер мне удалось уговорить ее секретаря устроить нам встречу.
Все шло как по написанному. В назначенный час нас ненадолго оставили с ней наедине в номере отеля. Магда ничего обо мне не знала.
Чтобы не терять времени, я сказал ей, что мы завтра же можем уехать. Она удивилась. Я попытался развеселить ее, она удивилась еще больше. Тогда я предположил, что она, вероятно, все позабыла. Она спросила, зачем ее позвали. Я сказал ей, что она не может делать вид, что не знает меня. Я столько раз видел ее, знал почти все ее песни. Она оборвала, переспросив: «Песни?» Обняв ее за плечи, я начал было: «Дорогая…», но она оттолкнула меня и пошла к двери. Тенью скользя по экрану, она никогда не замечала меня. В то время как я думал о ней, она жила своей жизнью. Она меня не знала. Чужая душа потемки. Чужую душу не переплыть. Когда я вернулся в нашу каюту, уже стемнело…