Есть фундаментальные работы о культе Муссолини среди европейских интеллектуалов его времени [1]. Существуют исследования — как частного [2], так и более общего [3] характера — об отношении русских эмигрантов первой волны к итальянскому фашизму. Но изучение образа дуче в сознании советских людей 1920–1930-х годов практически не начато.
Между тем советская литературная — не говоря о газетно-публицистической — муссолиниана довольно богата. Стихотворение В. Маяковского «Муссолини» 1923 года с характерным зачином: «Куда глаз ни кинем — / газеты / полны / именем Муссолиньим». Фантастическая повесть С. Буданцева «Эскадрилья Всемирной Коммуны» (1925), где Муссолини оказывается премьер-министром последнего оплота мировой реакции — острова Мадагаскар и гибнет в 1944 году в ходе восстания туземцев. Не публиковавшийся при жизни автора фельетон И. Ильфа «Муссолини — герой?». Новелла И. Эренбурга «Траттория “Казатино”» из книги «Условные страдания завсегдатая кафе» (1926). Стихотворения Демьяна Бедного «Эк удивили, подумаешь!» и «Дипломатический занавес» (1927), рисующие Муссолини «лакеем» британского министра иностранных дел О. Чемберлена. Замечательный по тонкости наблюдений доклад И. Бабеля московским писателям 11 сентября 1933 года по следам его поездки в Италию [5]. Наконец, хрестоматийное мандельштамовское «И над Римом диктатора-выродка / Подбородок тяжелый висит» («Рим», 1937).
Еще более интересны впечатления от Муссолини и итальянского фашизма в полу- и неофициальных кругах и кружках того времени. Впечатления, сколько можно судить по доступным источникам, практически не нашедшие письменного выражения.
Сразу, конечно, вспоминается дело Ордена русских фашистов братьев Чекрыгиных и А. Ганина — молодых поэтов из окружения Есенина. Но известные материалы дела заставляют согласиться с Б. Ширяевым, который в своем не слишком точном по фактам мемуарном фрагменте заключает, что Орден родился «из отзвуков на скудные сообщения советской прессы о победе Муссолини над коммунизмом» и что «идеологии итальянского фашизма никто из “русских фашистов” не знал даже в общих чертах» [6].
Краткие размышления о Муссолини вошли в созданную в тюрьме записку П. Флоренского «Предполагаемое государственное устройство в будущем» (1933). Но, ссылаясь на нее, необходимо всякий раз делать поправку на специфику этого текста и условий его написания. В целом он, безусловно, отражает взгляды автора, но в конкретных деталях прагматика может оказываться важнее семантики. Не исключено, что фрагмент, где упоминаются Муссолини и Гитлер, относится именно к таким местам текста.
Любопытно описание мечтаний Тептелкина (его прототип — филолог Л. Пумпянский) из начала «Козлиной песни» (1927) К. Вагинова:
При слове императорский нечто поэтическое просыпалось в Тептелкине. Казалось ему — он видит, как Авереску в золотом мундире едет к Муссолини, как они совещаются о поглощении Юго-Славского государства, об образовании взлетающей вновь Римской империи. Муссолини идет на Париж и завоевывает Галлию. Испания и Португалия добровольно присоединяются к Риму. В Риме заседает Академия по отысканию наречия, могущего служить общим языком для вновь созданной империи, и среди академиков — он, Тептелкин.
Политические проекции здесь понятны и особых комментариев не требуют. Помянутый Вагиновым Александру Авереску — румынский военный и политик. Во время своего премьерства в 1926–1927 годах он взял курс на сближение Румынии с Италией, что активно обсуждалось в советской прессе и даже в литературе (см. у Демьяна Бедного в упомянутом стихотворении «Эк удивили, подумаешь!»: «макарона… истинно-фашистая … румынской приправой приправленная»). Претензии Муссолини на часть территории Королевства сербов, хорватов и словенцев (см. в одном из публикуемых ниже фрагментов записных книжек П. П. Перцова про «вероятное столкновение» Италии с Югославией) также были частым предметом газетного анализа.
Но есть ли у этого отрывка реальный подтекст? Отразились ли в нем какие-то разговоры и настроения в кругу Пумпянского и его собеседников, среди которых в середине — второй половине 1920-х были М. Бахтин, А. Мейер, Г. Федотов (известны резко критические оценки Федотовым Муссолини, но намного более позднего времени и сделанные уже в принципиально ином, эмигрантском, контексте)? Подтверждений этому нет. Да и лучший знаток Пумпянского Н.И. Николаев полагает, что эпизод из романа Вагинова не стоит рассматривать как свидетельство особого интереса к фашистской Италии и ее вождю. По его мнению, здесь «пародируется склонность Пумпянского к геополитическим предположениям, исходящим из последних европейских событий, не более того» (из письма к автору этих строк от 31 августа 2026 года).
Нет, однако, сомнений, что происходящее в Италии очень интересовало тот круг, куда входили среди прочих художник М. Нестеров, богослов В. Тернавцев, С. Дурылин, П. Перцов, Г. Леман. Ниже мы публикуем фрагменты записных книжек Перцова 1926–1930 годов и отрывок из работы Лемана 1926 года «История, общественность, культура».
Петр Петрович Перцов (1868–1947) — литературный и художественный критик, публицист, мыслитель, мемуарист. В молодости был близок к символистскому движению, участвовал в Религиозно-философских собраниях, редактировал журнал «Новый путь» (1903–1904), сотрудничал в газетах «Новое время», «Голос Москвы» и др. Близкий друг и многолетний корреспондент В. Розанова. В послереволюционные десятилетия жил в деревне под Костромой, затем в Москве. Работал над философским трудом, который в разные годы называл по-разному: «Диадология», «Пневматология», «Основания космономии». Подготовительные материалы к этому труду он накапливал в записных книжках 1920–1930-х годов, хранящихся в его фонде в РГАЛИ.
Георгий Адольфович Леман (1887–1968) известен в первую очередь как издатель: в 1911–1918 годах он занимался — один, в партнерстве с Б. Плетнёвым, а затем с С. Сахаровым — изданием трудов по экономике, юриспруденции, постепенно все больше сосредотачиваясь на философской литературе. Среди авторов его издательства были Н. Бердяев, С. Булгаков, Вяч. Иванов, И. Ильин, С. Франк и др. В начале 1920-х он пытался создать кружок памяти В. Розанова и заняться изданием его сочинений и эпистолярного наследия, за что в 1927 году был арестован и выслан на три года в Зырянский край. Повторно арестован осенью 1941-го, но летом 1942-го освобожден в связи с прекращением дела. После третьего ареста (1947) приговорен к 10 годам ИТЛ за «гнусные выпады по адресу руководителей партии и Советского правительства», «пораженческие настроения» во время войны, написание и чтение в кругу друзей и знакомых «произведений антисоветского содержания», в том числе проникнутого явной симпатией к Гитлеру рассказа об атомной войне между Британией и Германией. После освобождения в 1954 году жил в Москве, писал воспоминания [7].
П. Перцов. Из записных книжек
Нужен госсоциализм = фашизм, а не партсоциализм. «Частное» должно быть допущено лишь постольку, поскольку его допускает государственное начало. Дело не в уничтожении частного, а в том, чтобы оно было подробностью государственной системы экономической жизни.
Борьба Мария и Суллы в древнем Риме есть в точности современная борьба коммунизма и фашизма. И Марий, вполне подобно Ленину, есть Цезарь сословный, классовый — тех же «пролетариев» (в тогдашней форме), к<ак> Сулла, подобно Муссолини, есть Цезарь общенациональный, государственный.
Фашизм есть современный (з<ападно>европейский) метод создания цезаризма — метод перехода от национ<ального> государства к универсальному. В древнем мире, где цезаризм имел военную форму, эту роль исполняли армии — они были орудием в руках цезарей, посредством к<ото>рого те достигали власти. Теперь, соответственно общему переходу в З<ападной> Европе от античного, военного, типа к гражданскому, видим замену армий политич<ескими> партиями. Цезарь и даже Наполеон (рецидив античности) действовали военной силой, становились главами государств к<ак> полководцы; в наши дни Муссолини действует к<ак> политик — посредством гражданской якобы «партии» (на деле, по ее исключительности, она есть полное<?> выражение нации — совершенно к<ак> армия, только гражданская). Муссолини кончит, вероятно, как Benito Primo Imperatore d’Italia <нрзб> и оставит первый пример европейской формы создания Империи.
Стадии понимания Теократии в русском мышлении:
1) Славянофилы — патриарх<альная>, догосударственная форма монархии, но уже с религиозным значением;
2) Катков — впервые привносит сюда государственность; его ученик Л. Тихомиров первым произносит слово «теократия» в истин<ном> смысле;
3) С Вл. Сол<овьева> начинается построение подлинного учения о Теократии; но у него католическое монофизитство;
4) Тернавцев [8]. Впервые дает концепцию новой религиозности в теократическом смысле («филадельфийская церковь»), но, по-видимому, преувел<ичил> государство = несторианство;
5) Группа неонационалистов довольно неопределенна в этом смысле и слишком грешит «кадетством» (к<ак> Катков до 1863 г.). Но в эмиграции она, по-видимому, определилась (братство св. Софии [9] = русский, т.е. религиозный «фашизм»?) [Последнее предложение зачеркнуто, вписано: «скорее это [русский фашизм] — евразийство. 1933 г.».]
1927 5(18)/IV. Будущая Россия — национальная и федеративная, демократическая и фашистская — вырастает из революционной России (○ в революционном процессе). Вот чего не понимают эмигранты со своим Никол<аем> Никол<аевичем> и прочей «старинкой». Это какие-то компромиссники с их династически-личным (полу-цезаристским) принципом. Почему Никол<ай> Никол<аевич>? П<отому> ч<то> он — Романов. Но тогда надо уж прямо Кирилла. Но Кирилл «непопулярен» — и династ<ический> принцип смягчается личным. Это всё компромиссы, с к<ото>рыми ничего не сотворишь. Ясно, что будущее вырастает из революционного настоящего — из новых корней, как Муссолини вырос из итальянского социализма. И новую Россию (национальную общеславянскую федерацию вокруг югорусского ядра) создаст не струве-булгак<овский> компромиссный полунационализм, а имеющий еще родиться русский фашизм и русский Муссолини.
Основной недостаток эмиграции — непонимание исторической закономерности большевизма и революции. Для них все еще большевики — преступники, а революция — недоразумение (для многих). Они не пережили нашего революционно-националистского процесса и оттого далеки от завтрашнего дня. Это — разные оттенки и степени нашего «вчера» (то же многие и в России).
Рим — единственное сейчас место на земном шаре, где христианство представляет живую историческую силу. На Востоке — «обгоревшие остатки» патриархатов (Тернавцев); на Западе — светская культура; в России — все ушло под спуд и сверху — безбожие. Но в Риме христианство не только прошедшее и будущее, но и настоящее. Оно на глазах живет полной жизнью и заставляет верить, что оно есть реальный фактор исторической жизни, а не замкнуто только в сфере личных переживаний. Вот в чем притягательность Рима. Он один сейчас — реальная столица христианства.
Теперешняя фашистская Италия, вероятно, представляет собою зерно будущей романской федерации. [Зачеркнуто: «Ее вероятное столкновение с Югославией, м<ожет> б<ыть>, и толкнет ее на эту верную дорогу. На Балканах же ей так же нечего делать, как нечего было Англии на континенте. Это ложный <нрзб>».]
Так наз<ываемая> «реакция» во Франции и пр. после революции была не столько реакцией, сколько зарождением послереволюционных форм (т.е. ○ после △). Эти эмбрионы были скоро сметены дальнейшим развитием революц<ионного> процесса (1830, 1848, 1870), но они имели именно этот смысл. Ср. коллективистскую проповедь Борка, Ж. де Местра, Галлера [10]. До сих пор принято считать все это какой-то непонятной «реставрацией» (откуда тогда такой энтузиазм и новая идеология в этих течениях?). Теперь, после Муссолини, [вписано позже: «Гитлера»] (и даже Ленина) видно, в чем дело. Но Европа — этот вечный △ — не развила этих «круглых» эмбрионов. [Вписано позже: «Теперь развивает — фашизм. 1931».]
Фашизм есть договоренный до конца национализм. Прежний так назыв<аемый> «национализм» есть переход от национ<ально>-сословных партий (как все партии парламентарного режима) к чисто национальной (и потому единой — ибо нация едина), т.е. к фашизму. Поэтому национализм появлялся в конце всех революций как уже post-революционное явление — «мятежной вольницы наследник и убийца» [11], какое и есть фашизм (у нас в первую революцию национализм появился только в 1907–1909 гг., тогда как все остальные партии обозначились еще в 1904–1905 гг. или даже до революции). Сущность современных революций есть действительно классовая борьба — вот почему с развитием революции выдвигаются более сословно-эгоистические партии сравн<ительно> с общенацион<альными> (напр., у нас с-р сравн<ительно> с к-д). И наконец в разгар революции верх берет самая революционная (т.е. самая классовая) партия (у нас больш<евики>). Но после революции выступает вместо сословного национальный принцип и вместо революционных партий национальные (фашизм!). 1930 5(18)/IX.
Здесь необходимы некоторые по возможности краткие пояснения.
Перцов полагал, что все многообразие жизненных форм можно редуцировать к трем элементам, которые он обозначал как квадрат, треугольник и круг; отсюда эти геометрические фигуры в его рассуждениях.
Себя как политического мыслителя он видел завершителем славянофильской традиции, при этом кардинально ее переосмысляющим. «Старых» славянофилов он укорял в том, что они были на самом деле русофилами, «панрусистами», а не панславистами. Чаемый Перцовым идеал — общеславянская федерация, переходящая в общеславянскую (а в перспективе и всемирную) теократию, — был, с его точки зрения, неосуществим иначе, как через союз-слияние России и Польши, ради которого каждая из сторон должна преодолеть собственный национальный эгоизм и религиозную ограниченность. Православие и католицизм переплавятся в новую религию объединенного славянства — софианство.
Своего рода посредником между Польшей и Россией, местом встречи двух держав призвана стать Украина, но Украина, преодолевшая свой «частный» национализм ради выполнения исторической миссии. Любимое стихотворение Перцова — тютчевский фрагмент «Тогда лишь в полном торжестве…» с его пророчеством примирения Руси и Польши в Киеве. Отсюда записи Перцова первых послереволюционных лет на украинскую тему и позднейшие уточнения к ним:
Еще одна заслуга большевиков: что они, уничтожив все другие разветвления русской революции, уничтожили в том числе и украинский национализм, разрешив задор «украинофильства» в безопасный областной патриотизм. Эта Божья метла метет чисто: вместе с Гучковым, Милюковым, Керенским, Черновым, Мартовым и Чхеидзе вымела и Грушевского, и Петлюру.
«Волим за царя восточного, православного!» — это более «украинофильская», более патриотическая с точки зрения интересов самой Украины формула, чем так наз<ываемое> «украинофильство». Этой формулой определено место Украины в великом потоке православной, восточной культуры — дана для нее возможность универсального значения. Переяславские козаки были больше патриотичны, чем пан Грушевский и иже с ним. «Без православия наша народность — дрянь; с православием наша народность имеет всемирно-историческое значение» [12] — это славянофильское определение имеет всю свою силу и для Украины. [Дописано позже: «Но с каким православием? С евразийским. 1928, V».]
Не случайно украинофильство родилось в Австрии, в Галиции, т.е. на почве, чуждой православию и далекой от него. Это все тот же «соблазн Европы».
Именно в этом контексте становится понятна мечта Перцова о «романской федерации» во главе с Муссолини — предвестнице и «сестре» будущей славянской федерации.
Федерация, по Перцову, — фактически новое имя империи, один из вариантов преодоления национального государства ради универсального. Федерация-империя представляет собой монолитное единство, она не расколота ни на партии, ни на классы. Во главе ее стоит вождь-император.
Перцов верил, что национализм, необходимый для создания новой России как ядра славянской федерации, возникнет из творчески развитого и переосмысленного духа большевизма. Николая II он не любил, в переписке с Розановым еще за несколько лет до 1917 года говорил об исчерпанности потенциала Романовых и неизбежном крахе монархии в России. О том же он пишет и в первые месяцы после октябрьского переворота:
Почему мы все так обрадовались в начале революции (и осколок этой радости, несмотря ни на что, таится в нас и посейчас)? Потому что «Россия начинает становиться сама собой» — так все почувствовали.
Поэтому мы и сейчас не хотим вернуться к Николаю II. «Брр! Ни за какие коврижки». И это не оттого, что мы «такие антимонархисты». А просто потому, что мы чувствуем, что этот принцип изжит. «Хорош был конь, да изъездился». А главное — не на этом коне Россия догонит свою судьбу. Революция распахнула дверь в будущее — это главное.
Отсюда понятен и успех большевиков: в них сильнее всего была революционная «великая вода», сносившая плотину прошедшего. И все и вся посторонились перед ними. Пусть они только отрицательная сила, но сперва нужно было именно «растворить ворота» к<ак> можно шире.
И ничего, что в эти ворота сперва войдет немец (если войдет) [приписано позже: «Не вошел! Идет. Войдет?? — 1942»]: он покажет нам дорогу для нас самих. Если суждено нам пройти через германский Плен, то это все-таки путь в Новый Иерусалим нашей судьбы — и пусть она исполнится! Оставаясь в старом, мы никуда не шли. Теперь же есть чувство дороги.
Поэтому любые реставраторские устремления эмигрантов Перцова раздражали. В то же время, перечисляя тех «наиболее самостоятельных русских мыслителей», от Чаадаева до Вл. Соловьева, которые сформировались и развились за границей, он в 1922 году пишет, хотя и сопровождая свою мысль вопросительным знаком: «Это заставляет надеяться на эмиграцию?» И действительно пристально, насколько позволяет постепенно нарастающая информационная блокада, всматривается в зарождающиеся в русской эмиграции идейные движения, с какого-то момента отдавая явное предпочтение евразийцам [13].
Г. Леман. Из работы «История, общественность, культура»
Так как усиление момента «народа» есть распад общественно-культурного организма, а усиление момента «нации» есть, напротив, рост его органичности, то лучше всего и формы власти (как, впрочем, и самые эпохи) именовать: национальные — «органическими», а народные — формальными.
Органическую власть мы знаем в трех видах, да не покажется странным это сопоставление: в форме монархии «Божьей милостью», в форме фашизма и в форме коммунизма. Можно было бы все эти три формы назвать и «самодержавными». Такое наименование подходило бы им потому, что все они «сами себя определяют» и чтобы «быть» им нужно… вот именно только «быть». Факта их существования достаточно для их внутреннего обоснования. Они черпают свою властность не от какого бы то ни было внешнего источника, а только из идеи того идеала, которому служат. Это в полной мере власти «идеократические».
Исторически мы пока знали только одну форму такой органической власти — монархию, но монархию непременно «Божьей милостью». Потому-то она и переживала себя как «Божьей милостью», как не подлежащую ответственности перед управляемыми. Она стояла над ними в самом буквальном и точном смысле этого слова и управляла сверху, с высоты открывавшейся ей собственной ее идеи, точнее, с высоты тех ценностей, которые открывались с высшего пункта национально-культурного пути народа. Вот почему монархия «Божьей милостью» появлялась в истории народов именно тогда, когда они достигали своего цветения, когда все силы были наиболее спаяны и наиболее напряжены в культурно-аксиологическом единстве. «Подготовка», собирание этих сил часто происходит как раз в немонархических, в республиканских формах. Но когда эти силы уже собраны и дружно текут к наибольшей реализации себя, тогда является монархия. Так было в Риме, так было в Московской Руси. По тем же самым причинам начало «монархическое» выдвигается каждый раз, когда народ напрягается в каком-нибудь дружном волевом усилии, например войне, обороне и т.п. — достаточно вспомнить институт древних диктаторов. Диктатор на нашем языке означает то же самое и неизменно появляется в такие же моменты жизни нации. Может быть, нигде так ярко это не проявилось, как в русской истории. Едва ли не все «кульминационные» эпохи в жизни нашей родины имеют этот характер одновременности сильной национальной спайки и сильной монархической власти. Можно указать как на наиболее яркие примеры: борьба с татарским игом, сброшенным как раз в ту минуту, когда власть Московского Князя достигла своего апогея и под нее был даже подведен фундамент «третьего Рима», наследия Византии и т.д.; собирание Руси, которое идет «прямо пропорционально» усилению этой власти Князя; создание Империи, когда после гораздо более «народного» царствования Михаила Федоровича (достаточно напомнить появившиеся в это время и прекратившиеся уже при Алексее Михайловиче земские соборы) национальные силы, оправившиеся и соединившиеся после распада Смутного времени, слились в одном творческом порыве с могучей властью первого Императора; наконец, эпоха Императора Александра I, когда порыв, вызванный Отечественной войной, слился с невиданной никогда раньше по своей силе властью Русского Царя, свалившего в этой силе Наполеона, у ног которого лежала вся покоренная им Европа. Этот последний момент русской истории был тем моментом, когда пала вера власти в самое себя. Фигура Императора имеет глубоко символический в этом смысле характер. Император как-то неожиданно задумался над суетностью всего, чем обладал, и даже не просто умер, а как-то таинственно ушел из этого мира. Все потом — есть уже ясно выраженный уклон, закончившийся жутко-трагичным царствованием на наших глазах.
Нет истории, нет культуры без национального осуществления себя народом. А этого осуществления нет без органической власти. Поэтому органические власти, конечно, будут всегда существовать. Но подлежит весьма большому сомнению, возможно ли в будущем длительное и действительно плодотворное существование каких-либо монархических форм органической власти. Уже самый факт огромного роста народов, усиления «невежественной образованности», которая будет только расти, делает сомнительной самую возможность охвата, хотя бы только волевого, одним лицом, одной личностью. Монархия была сильна как раз тогда, когда был наиболее слаб элемент «массовости», когда инертность отдельных людей не могла противопоставить монарху просто-напросто своей «личности», своей ярко волевой индивидуальности. С индивидуализированием каждого подданного единовластие становится все более трудно осуществимо. Поэтому когда говоришь об органических властях в будущем, то нужно предусмотреть и те формы, в которых эта власть сможет осуществиться. Может быть, одной из самых значительных и интересных сторон наших современных общественных борений является как раз искание и нарастание новых форм общественной органичности. И можно уже ясно различить в хаосе бушующей борьбы нарастание коллективных форм органической власти, если так можно выразиться, коллективного самодержавия (опять-таки в смысле «идеократии»). Этими двумя формами и являются фашизм и коммунизм.
Мы совершенно оставляем в стороне вопрос о «содержании» этих двух течений и не входим в рассмотрение их «правильности» и «неправильности». Мы берем их только со стороны чисто формальной, с точки зрения их внутреннего «самочувствия».
Первое, что бросается в глаза, это их резко выраженный идеократический элемент. И тот и другой до мозга костей страстно, фанатично уверены, что владеют истиной и что должны во что бы то ни было осуществить в общественной жизни эту истину. Фашизм исходит из довольно элементарной, почти физиологической потребности и жажды жить, жить национально-культурной жизнью. Идеологическая его разработка еще почти не начата и если ему суждено жить, то, несомненно, в борьбе с противоположными течениями он выработает свою идеологию во всех подробностях. Пока он еще почти только «факт». И, как всякая органическая форма власти, в этом факте черпает свое основание. Фашизм не нуждается в «санкции» народа, ему совершенно «наплевать», нравится он или не нравится. Он владеет истиной, истина должна торжествовать, и этим сказано все. Остальное для него не существует.
Совершенно теми же чертами отличается коммунизм, который так же верит в свою истину, так же не нуждается ни в каком «большинстве» и властвует только в силу своей «идеи», только в ней черпая себя как власть. Сложность коммунизма в том-то и заключается, что он, с одной стороны, договорил до конца недоговоренное в свое время либерализмом, он до конца пошел в выводах из того «дехристианизированного» состояния, в которое впала европейская жизнь после Ренессанса. Но, с другой стороны, он «вышел» уже на другой берег, он смело принял снова веру, пусть он под свою веру подводит науку, вера в науку есть тоже вера, он стал властвовать не по идиотскому большинству, а в силу прекрасной веры в свою избранность, в свою веру. Он не менее фашизма и монархии царственен в своем презрении к «общественному мнению», к желаниям и вкусам окружающей его черни.
Крайне любопытно отношение указанных трех форм органической власти к религиозному моменту. Монархия всегда ортодоксальна и верит по «господствующей церкви». Она всегда сама плод «отстоявшейся» веками культуры и ей внутренне близка, и она исторически спаяна с устоявшейся ортодоксальностью церкви. Она, как правило, не еретична, не реформатствует даже. Фашизм, несмотря на некоторую связь с клерикализмом, исходит все же не из религиозных начал и не имел бы основания именовать себя «Божьей милостью». Но, идя от реальной национально-культурной действительности, он рано или поздно «упрется» в то религиозное, которым наполнена всякая жизнь, и в конечном счете включит в свою идеологию религию. Можно даже предвидеть, в каком именно виде он примет это религиозное, — это большая самостоятельная тема. Нам важно только подчеркнуть, что фашизм идет от практики жизни к религиозным «санкциям». Что касается коммунизма, то он, в противоположность фашизму, идет от религиозной романтики. Бесконечно поэтическое, хотя и прозаическое по своему содержанию и по своим претензиям, религиозное опьянение лежит в основе всех коммунистических построений «лучшего будущего». Из этого основного выводится все другое. При всем своем желании идти из «почвы истории» он весь идет «сверху», спускаясь к земле, почему многого и не видит, не разбирает, как и чем движется практическая жизнь.
Все равно — в пределах нашего рассуждения — кому принадлежит будущее. Все равно, кто победит. Несомненно только одно, что победит какая-нибудь из именно органических форм власти. Формы лишенные органичности, те, которые не имеют своего «во имя», которые хотят сбалансировать отдельные силы, претендующие на «кусок общественного пирога», — эти власти надолго отойдут в прошлое. Нужно сохранить в себе пошлые остатки жалкого либерализма, чтобы в наши дни мерещились «конституционные» идеалы наших отцов. Жизнь принадлежит — вероятно, до следующего, очередного распада — только тем течениям и общественно организованным силам-властям, которые сами себя переживают как личность и потому действительно соответствуют своим внутренним строением строению «нации».
<…>
Наиболее яркими течениями, подтверждающими указанный характер современных устремлений европейской культуры, должны быть признаны социализм и конечное его завершение — коммунизм. Строго говоря, ничего другого мало-мальски сильного и яркого, чего-нибудь действительно по существу «нового» на европейском горизонте и вообще-то не видится. И это опять-таки весьма симптоматично. Единственное, на что, может быть, кто-нибудь пожелает указать, — это фашизм. Но фашизм до такой степени еще не ясен и до такой степени явно не выработан, что о нем еще судить рано и нужно еще сперва посмотреть, что из него выйдет.
Май 1926
Здесь тоже не обойтись без кратких пояснений. В 1920–1930-х годах Леман много писал, не рассчитывая увидеть свои тексты опубликованными. «Нет литературы, нет печати, в которой можно было бы сказать то, что думаешь. Нет того, кто являлся многоликой аудиторией говоривших через литературу… Только письмо, от одинокого к одинокому, оставлено нам бесшумностью нашего пути», — формулировал он в том же 1926 году условия существования себя самого и своего круга в эти десятилетия (ГА РФ. Ф. 10035. Оп. 1. Д. 55780. Л. 106).
Его архив был изъят при обыске в 1947 году и долго считался уничтоженным (так думал и сам Леман). И действительно бо́льшая его часть была сожжена чекистами (в деле есть опись сожженного). Но некоторые сочинения были признаны вещественными доказательствами по делу и потому уцелели. Недавно они были обнаружены нами в ГА РФ.
Погибли неопубликованные книги Лемана о Есенине, славянофилах, русской архитектуре и т.д. Из больших рукописей сохранились работа о Розанове и труд под названием «История, общественность, культура».
Написанный весной-летом 1926 года, он затрагивает едва ли не все модные темы европейской и русской философии истории того времени: смысл войны, элита и массы, частная собственность, империализм, арийство и семитизм, Россия и Европа, Запад и Восток, православие и католицизм. Культура как «осуществление в жизни народа его национального лица» и свобода как функция принадлежности к той или иной национальной культуре.
Леман разбирает два понимания истории: как движения к той или иной форме «земного рая» и как духовного усилия в деле «строительства Града Господня». Вслед за Хомяковым и Бердяевым он говорит о борьбе в истории двух основных начал — свободы и необходимости. Вслед за Шпенглером и шпенглерианцами пишет о «закате Европы» и опасности цивилизации как «новой формы варварства»:
Полная первобытная бестиальность (по-русски — скотинность) внутренняя, как в чешую или броню одетая техникой и американизмом. Автомобиль, аэроплан и радио — и некуда ехать, незачем лететь, нечего говорить. Слова́ все меньше имеют Сло́ва. Самая наличность смысла все более отвергается.
Скучно и душно в Европейском благополучии. Как должны мы благословлять тот вихрь, который нас треплет сейчас, — надо же прямо сказать, что нет иных путей встряхнуть это стоячее болото, нет иных путей заставить снова возжаждать Бога, снова научить молиться, снова заставить встать и пойти!
Преодоление кризиса Леман связывал с христианизацией политики и установлением одной из тех «органических» форм государственности, о которых идет речь в опубликованном выше фрагменте его работы.
[1] Наиболее полным трудом такого рода остается старая монография: Hamilton, A. The Appeal of Fascism: A Study of Intellectuals and Fascism 1919–1945. New York, Macmillan Publ., 1971.
[2] Колеров М.А. Русский монархический вождь по итальянскому фашистскому образцу: идейные усилия П.Б. Струве и И.А. Ильина в 1925–1926 гг. // Философические письма. Русско-европейский диалог. 2020. Т. 3, № 4. С. 48–80.
[3] См. кандидатскую диссертацию: Пэрна А. Отношение российской эмиграции к итальянскому фашизму в межвоенной Европе: реакции, интерпретации, взаимодействия. М.: ВШЭ, 2026.
[4] См., впрочем, кандидатскую диссертацию: Макулов С.С. Проблемы восприятия итальянского фашизма в советской печати, 1922–1941 гг. М.: МГИМО, 2019.
[5] Опубликован в статье: Фрейдин Г. Вопрос возвращения II: «Великий перелом» и Запад в биографии И.Э. Бабеля начала 1930-х гг. // Literature, Culture and Society in the Modern Age: In Honor of Joseph Frank. Stanford,1992 (Stanford Slavic Studies. Vol. 4, Part II). P. 206–214.
[6] Ширяев Б.Н. Неугасимая лампада. М., 1991. С. 82.
[7] Леман Г.А. Воспоминания / Публ., вступ. ст. и коммент. Е.В. Ивановой // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв. М., 2010. Т. XIX. С. 601–660.
[8] См. первое издание его основного труда: Тернавцев В.А. Слово об Апокалипсисе / Вступ. ст., коммент. К.Б. Ермишиной. М., 2024.
[9] Возникло в России в 1918 году, возрождено в 1923 году в эмиграции С. Булгаковым, А. Карташевым и др.
[10] Перечисляются идеологи европейского консерватизма конца XVIII — первых десятилетий XIX в.: Эдмунд Бёрк, британский политик и политический философ, автор «Размышлений о революции во Франции» (1790); Жозеф де Местр, французский католический философ, в 1803–1817 гг. — посланник Сардинского королевства в России; Карл-Людвиг Галлер, швейцарский государственный деятель и мыслитель, известный, как и де Местр, своей полемикой с концепцией Ж.-Ж. Руссо о государстве как продукте «общественного договора».
[11] Характеристика Наполеона из стихотворения Пушкина «Недвижный страж дремал на царственном пороге» (1824).
[12] Из письма А. Кошелева к И. Аксакову 1858 года (Колюпанов Н.П. Биография А.И. Кошелева. М., 1892. Т. 2. С. 251; в оригинале не «всемирно-историческое», а «мировое»).
[13] О распространенности сравнения эмигрантскими мыслителями и литераторами евразийства с фашизмом см.: Пэрна А. Указ соч. С. 651.