Мирра
Мирра писала кровавые картины:
Нарывалась на скандал.
Я был пацифист, за мир,
Мирра и мир были несовместимы.
Ещё и лаяла как звезда.
Мне посоветовали ее усыпить.
Усыпил.
Мирра сказала: — Кирилл,
мир наступил.
Таня
Я раньше жил как будто спал в железном гробу,
С такой прекрасной защитой в груди и во лбу,
Но вот однажды изнутри взорвало меня,
Когда увидел на стене четыре буквы:
ТАНЯ
С тех пор, как пелось в песне, прошло много лет,
Изобрели компьютер и интернет,
Я написал любимой: оставь меня,
я просто понял: ты не та, не та, не та,
НЕ ТАНЯ!
Я снова вижу то, что меня взорвалó б,
Готовлюсь лечь назад в запаянный гроб,
Сгореть, смешаться с пустотой, растечься, пропасть,
Ведь есть у некоторых букв ужасная власть,
ТАНЯ
Марина
кирпичный дом на курской в переулке
на первом этаже здесь с бабушкой жила марина
я с ней учился в первом классе
мы часто приходили с бабушкой к ним в гости
и женщины засев на кухне
вели свой бесконечный разговор
а мы шли в комнату с Мариной
играли там в солдатики и куклы
нередко ссорились и разбегались
бежали жаловаться друг на друга мы на кухню
нас там мирили и навязывали яблоко и грушу
и мы напополам их разгрызали
так ладили с Мариной мы прекрасно
но я любил другую
Тоня
У Тони была красивая коса
Вернее, не было, но я мог бы ее заплести.
Мы гуляли, пили томатное пиво и ездили в Рязань.
Мы не были асексуалы,
Мы были товарищи и друзья.
Максимум, что я хотел бы себе позволить,
Это заплести ей косу,
Мне казалось, это было бы уместно
и осмысленно
Пока мы гуляем на Москва-реке,
Спорим об Израиле,
Едем в Рязань.
Яна
Я приснился Яне после извержения вулкана в ее городе,
весь в крови и вулканических подтеках, нуждающийся в турецкой еде,
а ты приснилась мне такой как всегда была,
отталкивающейся и притягивающейся ко мне за руку на улице,
как раз в тот момент, когда я думал о том,
что то, чего я не смог сделать,
об этом придется рассказать,
а то, о чем не смогу рассказать,
придется написать,
а то, о чем не смогу написать,
придется спеть…
страстные яблони цветут
нас разлучают такие времена
черные города
туристы
националисты
и там и тут
мы
и там и тут
Яна
Яуза (в мае на холмах)
Черный ручей, обложенный снегом
Среди кирпичных фабричных строений
Схваченный проходными и заборами
Режимной зоны.
Это ты, что ли, Яуза,
Но уже вне каменных берегов?
Да, это Яуза.
Ничего себе.
Только вчера видел
Твое красивое каменное устье
А потом твой роскошный бег (твой тяжёлый тягучий ход)
мимо фабрик и монастырей,
ты несла свое латышское имя
мимо невзрачных пыльных домов
и голубых холмов
и городских полей
несла имя
а теперь
я как будто специально получил пропуск сюда
не для того чтобы передать
мешок тканей
работнице с усталым лицом
в корпусе
с пафосным названием
про космос
а чтоб внезапно увидеть здесь тебя.
Яуза.
Впервые за тыщу лет
я тут с тобой один.
о чем и давно мечтал.
Но что-то не совсем то.
Перехваченная железными мостиками
обложенная снегом и ветками.
Яуза.
И вот ларек
Для работников местных офисов и мастерских.
там «американо»
И я думаю
Было бы как раз неплохо
попить кофейку
и представить что пью
твою ледяную тёплую черноту
— Только что машина не работала, могу попробовать еще
Говорит в окне
женщина с усталым лицом
И точно:
машина не работает.
Что ж, придётся и правда пить
Твою отравленную смолу
Один глоток,
Два глоток
И еще.
Окей.
Мне пора.
Во мне твоя
холодная тьма
Вряд ли еще дотащусь сюда по работе
Но ты как любовь быстра.
Яуза,
Прошу, обгони меня.
В мае встреть на холмах.
Сверх-Инна
Сверх-Инна была как вершина
Всегда одна
Отражалась в Байкале
Слегка мерцала со дна
Спускалась к нам свысока
Я предпочитал
Любоваться ею издалека
А сам где-то плавал
Или тонул
Защищался от атлантизма акул
Читал Дугина солнечный бред
Но теперь я стар
Теперь я здесь
Пишу мемуары
О том как я ее покорил
Не уверен что вообще покорил
Таня
Таня была уверена в себе вполне
И ее уверенность передавалась мне
И вот я теперь уверенный в себе парень
Но я хочу снова видеть себя таким
Робким немым
Каким был с ней
До нее
Имя ее произносить с придыханием
Я помешан на Тане
Алла
Здравствуйте, Алла,
все ярче огонь, закат,
и кровь все темнее,
и все виднее маковые поля
под Алматы,
и все больше нас,
и все ближе тот день,
когда мы погибнем, родная, вместе,
защищая последний сквот,
и все ближе час,
когда мы захватим и уничтожим власть
с нашим милым и злым народом.
Евдокия
У Евдокии были большие огромные глаза,
в которых читался немой вопрос:
разве можно себя так вести?
Я молча отвечал: — Нельзя.
Но Евдокия меня прощала.
Ей было главное, чтоб я молчал.
Но сама Евдокия не была немая.
Она любила рассказывать сказки.
Язык доводил Евдокию до Киева или до Пекина.
Но однажды я зачем-то заговорил
И сразу ляпнул что-то не то.
Я был безнадежный, бухой, тупой.
Евдокия меня убила.
Ася (сказка)
Мы с Асей жили в разных квартирах
как будто в двух параллельных нарративах
В одном Ася была розой и козлом
В другом я был героем и чмом
Я как мог Асе помогал
Но снег нашей страсти таял
Денег на две квартиры не хватало
не хватало
не хватало
и не хватило
Два нарратива сошлись в одном
Ребеночка назвали Том
(как первый том)
По итогам я был признан принцессой
Ася бледная немочь текста
стала жизни огнем
🔥
Маша (не Оля)
Маша (не Оля) любила меня,
С Олей (ну, с Олей) мы были друзья,
Машу (не Машу) я так любил, конечно.
Но рядом со мной и рядом с тобой
Всегда, всегда есть кто-то другой.
Эта слабая, слабая боль* между нами вечно
*Фрагмент про боль и другого я отправил Оксане в 1910, то есть в 2010 году. Она спросила тогда, не склонен ли я к боли в отношениях (как можно допустить из текста). Я ответил, с чего она взяла, не знаю, конечно, нет, нет.
Олимпия
Все вышло как ты хотела.
Все вышло так, как у нас с тобой
никогда не случалось.
Напиться во время ужина после какой-нибудь
конференции, доползти до гостиницы
и заняться любовью
как слепые кролики
спьяну не попадая друг в друга.
Это дом поэтов, — говорила мне,
показывая мою комнату, одна из организаторок
фестиваля.
У меня, конечно, сразу возникли веселые ассоциации,
но ночами в этом месте,
как и во всем маленьком американском городе,
было тихо.
и только египетский поэт Мухаммед
играл каждую ночь в коридоре в шахматы
с китайской поэтессой Мин Ди.
А меня однажды
весь вечер поила пивом на студенческую карточку
«девушка из деревни»,
как она сама себя называла,
одна из немногих, кто учится бесплатно
в этом дорогом колледже,
правда за это обязанная работать в столовой.
И мы с ней выпили очень много пива
и потом пошли по темному, уставленному тыквами городку,
взявшись за руки.
…И когда я вернулся из туалета,
ты уже спала.
И ты хватала и гладила меня во сне,
но я не мог любить спящую.
Но когда голая Олимпия,
не просыпаясь, вышла в туалет на этаже,
а потом случайно вломилась в комнату Мухаммеда,
я буквально чуть не задохнулся от нежности
к тебе и к ней.
В последний день я ушел за ней с ужина,
где профессор экономики, турок,
очень интересно рассказывал мне
про возможную экономическую интеграцию стран БРИКС.
Она проводила меня до моего парадного, и я предложил
провести еще один вечер вместе
(пойти ко мне выпить)
она сказала, что с радостью пошла бы,
но ей надо готовиться к серьёзному семинару
и к тому же у нее работа на кухне рано утром.
Я сказал, что в Москве есть такой
феминистский журнал «Нет значит нет»
и проводил ее до ее комнаты
на окраине этого городка,
и вернулся к себе,
и лежу теперь здесь, листаю стихи Мухаммеда,
подмигнувшего мне на лестнице:
you like little girls kirill! —
среди праздничных тыкв перед парадными,
в нежной американской ночи,
в доме поэтов.
Эстер
Кость срастется. Мучения будут забыты,
но Эстер задрожит и сорвется с орбиты,
раздробится и упадет в никуда –
неизбежно… Но кажется иногда,
что Эстер вновь увидим сияние,
потому что расколотой этой кости
никогда, никогда уже не зарасти:
и свербит, и гогочет зияние.
Валя
У Вали был папа религиозный.
интересный человек, творческий,
в целом ебанько вроде меня.
но еще более сфокусированный на своих темах.
писал картины, бухал,
стояло лето
он гонялся за мной с топором.
чем я ему не угодил, уже не помню,
но явно было за что.
явно не просто так
он смотрел в зеркало и видел там меня
он осенял себя крестом,
я хохотал надменно.
я нагло хохотал, а Валя
смотрела на этот скандал
нежными глазами
как на сказочный мир
даже не охуевала
стояло лето
летом в мире
бывает не такое
Валя все понимала