В августе исполнилось 60 лет филологу, историку русского модернизма Геннадию Обатнину. Коллеги по Хельсинкскому университету, где преподает Обатнин, выпустили в его честь специальный сборник — «”Ахи” в честь шестидесятилетия Геннадия Обатнина»: Сборник статей. Под редакцией Р. Г. Лейбова, О. А. Лекманова и Т. Хуттунена (Slavica Helsingiensia, 60). V.M присоединяется к поздравлениям и с разрешения автора — профессора Reed College (Portland, Oregon, USA) Евгения Берштейна — публикует один из составивших Festschrift материалов.
История личных отношений Вячеслава Иванова и Михаила Кузмина не особенно длительна (1906-1912), но отзвуки этой «дружбы-любви-вражды» не смолкали долгие годы. В целом, ее творческие и биографические аспекты хорошо изучены, а итоги этого изучения подведены в фундаментальных жизнеописаниях двух поэтов [1]. Особое внимание в литературе — как научной, так и популярной — уделялось чрезвычайно скандальным обстоятельствам разрыва отношений между Ивановым и Кузминым [2]. В этой заметке я обойду стороной как громкий и неприятный финал этой дружбы, так и траекторию эстетического размежевания двух писателей: они детально описаны.
Вместо этого, я разберу лишь один из самых ранних ее периодов, а именно лето (и начало осени) 1906 г., когда оба поэтa практически одновременно испытали захватывающие влюбленности в юношей и завязали с этими юношами отношения: предметом чувств сорокалетнего Иванова стал 22-летний поэт Сергей Городецкий, а 33-летнего Кузмина — молодой человек неустановленного возраста и занятий Павел Константинович Маслов, вошедший в историю как Павлик Маслов. И Иванов, и Кузмин фиксировали и осмысляли свои любовные переживания в обширных дневниковых записях и письмах, а затем и в отражавших эти отношения стихотворениях из сборника «Эрос» Иванова и цикла «Любовь этого лета» Кузмина [3]. В жизни эти воспетые бессмертными стихами влюбленности были обоими поэтами пережиты чрезвычайно остро, однако начавшись в июне, осенью они уже исчерпались.
Цель моего анализа — во-первых, прояснить и сравнить две концепции гомосексуальной любви, которые параллельно и в диалоге друг с другом развивали Иванов и Кузмин, а во-вторых, проверить гипотезу о том, что Иванов во многом концептуально предвосхитил современную западную концепцию квир (queer) — дискурсивного позиционирования субъекта вне и против всякой гендерной нормативности, в том числе и против гомонормативности, характерной для гей-сообщества, пионером которой стал в России Кузмин. Расхождения и разногласия в понимании и конструировании однополой любви, так резко проявившиеся летом и осенью 1906 года в диалоге двух русских поэтов, предсказывали, как я постараюсь показать, один из заметных идеологических конфликтов современной нам западной культуры.
Обе любовные истории разворачивались в контексте модернистского жизнетворчества, кипевшего на «башне» Вячеслава Иванова, которая стала центром «нового искусства» в Петербурге. Там же с начала мая 1906 г. собирался гомоэротический кружок «Гафиз», в который помимо Вячеслава Иванова и его жены Лидии Зиновьевой-Аннибал, Кузмина и Городецкого, входили Константин Сомов, Вальтер Нувель, Лев Бакст, Сергей Ауслендер и несколько других участников [4]. На этих собраниях симпосион, посвященный темам эроса, сочетался с флиртом и «дионисийскими» возлияниями, плясками и музицированием. Участники обсуждали концепции любви, в значительной части однополой, актуальной для нескольких гафизитов (как именовали себя участники кружка). Главное противостояние в этих дебатах сложилось между Ивановым и Кузминым: Иванов проповедовал трагический экстаз как необходимый компонент любви; Кузмин возражал: «я вспомнил об Вяч<еслава> Иванов<ича> экстазе как необходимом, освещающем составе наслаждения. Я с негодованием это отвергаю в защиту наслаждения как такового, могущего привести и к экстазу, но лучше — легкому, земному, светлому, эфемерному и потому слегка грустному» (9 мая 1906 г.) [5].
Кузмин познакомился с Масловым 11 июня в Таврическом саду («Тавриде») — месте гомосексуальных гуляний и встреч неподалеку от ивановской «башни». В дневнике он описывает утро этого дня, прошедшее в разговорах и музицировании в компании Дягилева, Нувеля и других приятелей по кружку «Вечера современной музыки». Характеризуя своих друзей в дневниковой записи, Кузмин вставляет шпильку в адрес Иванова за его «мозгологию» (169) и переходит к характеристике Маслова и проведенного с ним досуга: «он оказался очень веселым и милым, и даже лицо, некрасивое, когда разгорается и смеется, и на подушке, и видно голое тело, прямо мне нравилось. <…> Я вообще был очень доволен: с ним можно говорить, он не лежит безучастной колодой, он владеет своим искусством и неравнодушен (конечно, не ко мне, но к ласкам), и потом, он просто-напросто понравился мне даже своим безобразным лицом» (169-170). Когда Кузмин на следующий день читал дневник Нувелю, у которого он временно обитал, тот «стал говорить, что Маслов ярый профессионал» (170). Маслов, действительно, брал с Кузмина плату за их встречи — хоть и отнюдь не всегда. Из дневника следует, что Кузмина не тревожило, что Павлик встречается и с другими мужчинами, небескорыстно.
13 июня Кузмин читал у Ивановых части дневника — наполненные детальными описаниями “эскапад” в Тавриде и походов в бани — институции оживленной гомосескуальной коммерции Петербурга. Чтение имело успех, Иванов не только нашел дневник художественным и целомудренным, но и «не отвратился» от его содержания (171) [7]. Мы еще вернемся к развернутой характеристике, данной в этот вечер Ивановым кузминскому дневнику и формам жизни его автора, но отметим непрерывный диспут с Ивановым, который ведет в дневнике Кузмин в ходе своих отношений с Масловым: во время увеселительной поездки с Павликом и приятелем Павлика из Тавриды, а также Сомовым и Нувелем, он даже фантазирует о том, чтобы «написать апокрифическую страницу дневника, чтобы заинтриговать Ивановых» (3 июля, 188). В конце июня и первой половине июля Кузмин видится с Павликом почти ежедневно, встречаясь обычно сначала в Тавриде (где Павлик был завсегдатаем), и ощущает всё нарастающую острочувственную влюбленность. За «нежности» Кузмин дает Павлику деньги, когда они у него есть — он сам страдает от безденежья и должен по этой причине отправляться из веселого Петербурга белых ночей в Васильсурск (на Волге), гостить на даче в семье сестры. Из-за Павлика Кузмин медлит уезжать, что вызывает неодобрение его друзей (главным образом Иванова), которые «пришли к убеждению <…>, что я делаюсь в дневнике все более однообразным и неинтересным, что не занимаюсь, веду безалаберную жизнь, размениваюсь на мелочи и что, ввиду всего этого, желателен мой скорый отъезд» (30 июня, 185-186).
Кузмин знакомит своего юного любовника с Ивановым, и юноша быстро утомляется от интеллектуальных разговоров: «По поводу “Carmen” Иванов завел спор o демонизме, об искусстве, ругал нас, т<ак> ч<то> Павлик ушел в мою комнату и лег спать; мне было мило, что он поступает так, будто открыто у меня и со мной живет» (10 июля, 192). Павликова домашность восхищает Кузмина: «вставали, умывались, я старательно накрывал стол <…> И здороваясь поцелуем, и сидя за чаем, будто с каким-то родственником, племянником, гостем, милым, услужливым, скромным, угощать, занимать после любовной ночи — было прелестно. У меня именно страсть, чтобы любимый человек существовал не только для моментов любви. Это важнее всего, некоторое стремление к collage <связи>, это может быть буржуазно» (25 июня, 182). Иванову семейственная интимность Кузмина с молодым человеком из «Тавриды» пришлась не по душе: «Он недоволен нашей с Павликом Familenleben <семейной жизнью>, обоюдновлюбленным видом и т. д.», передает Кузмин в дневнике (12 июля, 193). И вправду, Иванов так на следующий день описывает сцену общения Кузмина с Павликом в письме Зиновьевой-Аннибал: «Он <Павлик> молчит как рыба, и Антиной <гафизитское имя Кузмина> тает, посылая ему влюбленные улыбки и ocellades <строя глазки>. Они нечто в роде скромных и занятых собою внутренне jeunes mariés <молодоженов> со всесоответствующей и досадной fadeur <пресностью>» (478) [8]. Семейственность и поглощенность друг другом новообразовавшейся любовной пары прочитывается Ивановым как ситуация обывательской, буржуазной нормы (или подражания таковой), явно противоречащая идеалу трагического эроса и оргийного самозабвения.
Отношение Иванова, восхищенного артистизмом личности Кузмина (поэта, музыканта, исполнителя фортепьянной музыки и оперных арий), к сексуальности своего нового друга вообще и к его роману с Масловым в частности — было двойственным. После чтения Кузминым своего дневника Иванов делает такую запись: «Чтение было пленительно. Дневник — художественное произведение. Это душный тепидарий; в его тесном сумраке плещутся влажные, стройные тела, и розовое масло капает на желтоватый мрамор. Дневник “специален”, и только эта моноидейность грозит перейти в мертвенность <…> <Кузмин> в своем роде пионер грядущего века, когда с ростом гомосексуальности, не будет более безобразить и расшатывать человечество современная эстетика и этика полов, понимаемых как “мущины для женщин” и “женщины для мущин”, с пошлым appas <прелести> женщин и эстетическим нигилизмом мужской брутальности, — эта эстетика и этика дикарей, ослепляющие каждого из “нормальных” людей на целую половину человечества и отсекающие целую половину его индивидуальности в пользу продолжения рода. Гомосексуальность неразрывно связана с гуманизмом; но как одностороннее начало, исключающее гетеросексуальность, — оно же противоречит гуманизму, обращаясь по отношению к нему в petitio principii <предвосхищение основания>» [9].
В практиках нарождающегося гей-сообщества, которую — посредством Кузмина и их общих приятелей Нувеля и Сомова — Иванов узнаёт и изучает, его привлекает намек на преодоление жесткой гендерной бинарности (хотя читатель дневника вспомнит, что Кузмин с пренебрежением относится к манерным и феминизированным гомосексуалам — «тапеткам» и «тёткам» — и в его эротическом и любовном мире, как фантазийном, так и реальном, скоро начнут превалировать молодые офицеры и юнкера). Черта кузминского эроса, которую критикует Иванов, — гендерная эксклюзивность: это совершенно мужской, и в немалой степени мизогинный мир. Подражание формам гетеронормативности (интимность влюбленной пары, ее уютный вещный быт, в идеале брак), с точки зрения Иванова, — скучнейшая банальность. Вспомним, что банный тепидарий, в котором плещутся (и не только) «влажные, стройные тела» — Иванову был симпатичен, а вот Кузмин с Павликом в роли новобрачных его действительно отвратили.
В Васильсурске Кузмин тоскует, беспокоится о павликовой любви и собственном безденежье, и дописывает цикл «Любовь этого лета». В Петербург он возвращается 21 августа, в один день с Зиновьевой-Аннибал, навещавшей детей в Швейцарии. В столице Кузмин возобновляет встречи с Павликом, который, как замечает Кузмин в дневнике, «сделался менее официальным, более ручным, более домашним <…>» (211). Любовь Кузмина к Павлику начнет угасать уже в середине сентября, «цикл “любви этого лета” замкнулся» (20 сентября, 226), сменившись влюбленностью сначала в К. Сомова, затем в С. Судейкина, и т. д. Меж тем Павлик строит мечтательные планы о совместной жизни с Кузминым, остро нуждаясь в его финансовой поддержке. «С Павликом еще связывает меня плен его тела и жалость», — записывает Кузмин 25 сентября (228). Спорадическая связь с Павликом продолжается еще месяцами, становясь — несмотря на «плен тела» — всё более тягостной и финансово обременительной для поэта, который тем временем широко и с большим успехом читает «Любовь этого лета»; в октябре Валерий Брюсов с восторгом примет весь цикл из 12 стихотворений к публикации в «Весах». Он выйдет в марте 1907 г. с посвящением «П.К. Маслову». Его издание опередит неожиданная и спешная публикация в «Весах» в ноябре 1906 г. повести Кузмина «Крылья», принесшей автору шумную литературную известность. К апрелю, когда номер «Весов» с посвященным Павлику циклом дойдет до поэта, автор будет констатировать в дневнике: «Павлик надоел мне уже до смерти» (343), а 10 мая «часа в половину второго является Павлик, совершенно пьяный <…> неведомо зачем; я его спровадил, он ломится, еще раз выхожу на лестницу, даю ему рубль и завтра велю его не принимать. <…> Я думаю, это настоящий конец» (359).
Вернемся в лето-осень 1906 года. Возвратясь наконец в Петербург и встретившись со своим другом — и проводником в мир городских «эскапад»— Вальтером Нувелем, Кузмин узнает (из дневника Нувеля, который тот ему читает), что “Эль-Руми <псевдоним Иванова в Гафизе> влюблен в Городецкого, у которого недавно родилась дочь” (29 августа, 213). В дневнике Кузмина появляются иронические отсылки к семейной драме Ивановых — увлечению Иванова Городецким в отсутствие Зиновьевой-Аннибал и его плану выстроить тройственный союз: «Диотима <Зиновьева-Аннибал> трепещет, как бы не остаться ни при чем” (31 августа, 214). “В<ячеслав> Ив<анович> толковал <…> опять об homosex<ualism’е>, который В<ячеслав> И<ванович> считает более страшным, глубоким, мистическим, лишенным gaitée <веселости>, чем флирт обычный» (29 сентября, 230). О чтении Иванова и Городецкого на «башне» 9 октября Кузмин записывает, что они читали «из общей книги» «Эрос» и «Антэрос» «что-то не очень благополучное» (237). Этой же ситуации касается и запись от 21 октября: после концерта в театре Веры Комиссаржевской, в котором оба поэта принимали участие, «обратную дорогу Вяч<еслав> Ив<анович> говорил, что он умер прежний, <он> другой, не смеет сказать прямо, что жжет ему губы, и говорит по-старому, и все обращаются к нему как к мертвому, а не к живому. Была ослепительная луна, я очень весел, только бы разделаться с Павликом» (246). И наконец 11 ноября: «У Ивановых новости: после страданий и борьбы Вяч<еслав> Ив<анович> поставил крест на романе с Городецким, и теперь атмосфера очищенной резигнации» (261).
Сам Иванов влюбленность в Городецкого описывает (в дневнике и в своего рода дневнике из шестнадцати писем, отправленных им жене в Швейцарию) в красках трагических: это «хроника небывалого страдания и небывало полного счастья» [10]. Если Маслов, «профессионал» из «Тавриды», несмотря на всю свою пленительность был малообразован, то студент Городецкий был одаренным и амбициозным поэтом и художником, выросшим в известной высококультурной дворянской семье. Городецкого можно заподозрить в оппортунизме: молодой человек охотно играл роль платонического возлюбленного «жреца Диониса», как он называл Иванова, желая быть его учеником и «секретарем в качестве поэта и филолога» [11]. Но на физические отношения — несмотря на настойчивость Иванова и его незаурядный дар убеждения — Городецкий не шел («он не имеет ко мне чувственного влечения, и это отравляет ему всё», — пишет Иванов Зиновьевой-Аннибал [12]). В письмах жене — к ее вящему беспокойству — Иванов описывает свои усилия склонить Городецкого к отношениям по-дионисийски телесным. Эти попытки наталкиваются на неотзывчивость юноши, выражающего готовность любить своего учителя всеми видами любви, кроме чувственной. Редкие мгновения «страстного ответа» со стороны Городецкого сменяются холодностью. Тем не менее, Иванов упорствует: «Я же знаю, что то, что нужно мне, нужно и ему, п.ч. люблю его и хочу его сделать как боги. И только я могу его сделать полубогом» [13].
Иванов концептуализирует отношения с Городецким через призму своего учения о дионисийстве: «Что до моих переживаний теперь, — мне поистине кажется, что я вызвал Диониса, с которым нельзя общаться безнаказанно, и что “Вакх” представл мне под маской этого юноши, от которого пахнет лесной силой и у которого солнечные и дикие глаза лесных девственных душ. Это молодой быстроногий фавн, зазываемый мною в мои сады роз, чтобы в моей золотой прозрачности веяло дикостью дебрей, хвойной смолою и силой корней. Я ждал и говорил, что жду — твоего прихода, таинственный юноша-Вакх с узывными глазами!» [14]. Иванов кодирует свои встречи с Городецким мистически — как дионисийское умирание и воскресение [15]. Тем не менее, реальность этих отношений просвечивает сквозь их абстрактную упаковку: «у двери встречаюсь с Сережей, паспорт которого швейцар требует для прописки. Он шутлив и нежен. Позволяет раздеть себя и смотрится в трюмо, а я читаю ему эстетический реферат о его теле. Я уговариваю его лечь со мной и в темноте чувствую сначала, обнимая его, что умираю. Потом он быстро отвечает иногда на поцелуи, позволяет мне экстазы. Потом он то спит, то дремлет; а я умираю. Сладостнее нет ничего… Если б он любил. И он всё-же любит, что бы ни говорил и как бы ни вел себя» [16].
Сцена, в которой ученый поэт читает перед трюмо нагому юноше «эстетический реферат о его теле», не лишена комизма и заставляет вспомнить мемуарное замечание Кузмина про «общую эротическую атмосферу лекционного красноречия», генерируемую Ивановым («пол <слушателя> при этом не играл почти никакого значения») [17]. Кузмин — и в дневнике 1906 г., и ретроспективно из 1934 г. — использовал поэтику шаржа для изображения сексуального экспериментирования Иванова: «Вяч. Ив. неумело лез к Городецкому, хихикая и поминутно теряя пенсне» [18]. Впрочем, комизм соблазнительных сцен вообще свойственен кузминским дневниковым описаниям [19]. Принципиально важен, однако, тот факт, что и Кузмин, и особенно Ивановы видели в своих эротических практиках и величественный аспект — проект, «приготовляющий новое будущее жизни и искусству и всей эротической психике человечества» (как характеризовала Кузмина Зиновьева-Аннибал) [20]. Футуристические предчувствия Зиновьевой-Аннибал в значительной степени оправдались: и эротическая психика, и социальные институции западной части человечества спустя сто лет действительно претерпели изменения в сторону нормализации гомосексуальности — через однополый брак, запрещение дискриминации геев и лесбиянок и их практически полную культурную легитимацию.
Подытожим, однако, черты моделей сексуальности, артикулированных и кристаллизовавшихся в ходе двух любовных эпизодов, которые мы рассмотрели.
Любовь Кузмина к Маслову реализуется открыто, без утайки, и практически целиком в контексте петербургской гомосексуальной субкультуры, при поддержке и участии многочисленных «специальных» институций — таких как «Таврида» в качестве места знакомства и препровождения времени «среди себе подобных», как бани, рестораны, кафе и «специальный» дружеский круг. И Маслов, и Кузмин, и косвенные участники этого романа называют себя «грамотными» (в современной терминологии — геями). Любовные связи, которые практикуются в этой среде (и воспеваются Кузминым), — чувственны, гедонистичны и не подразумевают обязательной физической верности партнеру. Кузмин культивирует любовь разделенную, телесно воплощенную и по-своему семейственную, видя идеалом нечто вроде брака, конечно же немоногамного. Эрос Кузмина — сугубо мужской и мужественный, «тапеток» и «тёток» он совсем не жалует и во множественность полов («гендеров» — в современной терминологии), проповедуемую Ивановым, не верит [21]. Добавим, что в 1906 г., времени политических потрясений в России, «грамотный» круг Кузмина либо аполитичен, либо политически консервативен. Сам поэт даже имеет некоторое время репутацию черносотенца: его привлекают городские хулиганы и отталкивают евреи и революционеры. Связь Кузмина с Масловым — это все-таки отношения барина (пусть и обедневшего) с простолюдином (пусть и урбанизирующимся). Платежи Кузмина Павлику эту формулу подтверждают.
Вячеслав Иванов — женатый и преданный жене интеллигент, открыл в себе через страсть к Городецкому «латентную гомосексуальность» (по его собственному выражению из письма Зиновьевой-Аннибал). Человек радикальных философских и социальных взглядов, утопист и мистик, Иванов разнообразными путями служил теургии, которая для него неразрывно связана с дионисийством: экстаз, растворение индивидуального «я», соборность — всё это ступени теургического процесса. Именно поэтому для него эрос — не аспект частного бытия, а потенциально теургическое начало, выводящее за пределы индивидуальности и гендерной нормы. Чрезвычайный дискурсивный радикализм Иванова (требования «оргиазма»!) сочетался в его жизнетворчестве с наследованием разночинному радикализму 1860-х годов, а именно экспериментам той эпохи в области переустройства гетеросексуальной семьи. Влюбленность в Городецкого, осмысленная Ивановым, мастером синкретических идеологем, в ницшеанском и в то же время платоническом ключе — была укоренена не в субкультуре и телесном опыте, а в утопическом идеологическом порыве. Конечно же, своеобразие обстоятельств ивановской любви совершенно не обязательно должно умалять в наших глазах силу и аутентичность его любовных переживаний.
Фундаментальные различия между моделями любви, реализуемыми Кузминым и Ивановым летом 1906 года, а также биографическая взаимозависимость этих моделей питали противостояние и полемику между двумя поэтами. Линии разлома проходили по следующим параметрам: 1) Иванов осуждал подражательно-буржуазную нормативность любовного быта Кузмина и Маслова, его интимность, уютность, парность. 2) Кузмин высмеивал в любви Иванова к Городецкому искусственность, теоретичность, дискурсивность и оторванность от телесных практик. 3) Кузмину эротический радикализм Иванова казался чисто академическим, бумажным, непрактичным — да и просто чрезмерным. 4) Иванову казалось, что революционно-утопический потенциал сексуальности Кузмина без толку расходуется на мелочи и быт. 5) Кузмин не связывал свою сексуальность с множественностью и вариативностью гендера. Иванов — вслед за Владимиром Соловьёвым — утверждал абсолютную метафизическую необходимость преодоления и разрушения гендерных границ, и отсутствие у Кузмина интереса к такого рода преображению вызывало его порицание. 6) Кузмин искал в любви чувственного наслаждения и в любовной связи — ощущений счастья, Иванов — мистической трагедии, которая преобразила бы мир.
Формат этой заметки не предусматривает анализа стихотворений, связанных с двумя любовными историями, которые я обсуждал. Но всё же невозможно не процитировать хотя бы нескольких строф из «Эроса» Вячеслава Иванова и «Любви этого лета» Кузмина. Я приведу строфы достаточно хрестоматийных стихотворений из этих циклов, тематически близко соотносящихся с разобранными выше сценами из дневников двух поэтов. Мне кажется, что простое соположение этих двух фрагментов ярко иллюстрирует различия в атмосфере двух любовных ситуаций и в лирической прагматике двух текстов.
… Облик стройный у порога…
В сердце сладость и тревога…
Нет дыханья… Света нет…
Полу-отрок, полу-птица…
Под бровями туч зарница
Зыблет тусклый пересвет…
Демон зла иль небожитель,
Делит он мою обитель,
Клювом грудь мою клюет,
Плоть кровавую бросает…
Сердце тает, воскресает,
Алый ключ лиет, лиет… [22]
(Вяч. Иванов, из стихотворения «Вызывание Вакха»)
Умывались, одевались,
После ночи целовались,
После ночи, полной ласк.
На сервизе лиловатом,
Будто с гостем, будто с братом,
Пили чай, не снявши маск.
Наши маски улыбались,
Наши взоры не встречались,
И уста наши немы.
Пели «Фауста», играли,
Будто ночи мы не знали,
Те, ночные, те — не мы. [23]
(М. Кузмин, четвертое стихотворение из цикла «Любовь этого лета»)
И в заключение, чуть-чуть современного контекста, релевантного для вышеизложенных исторических наблюдений. В западной теоретической мысли напряжение между традиционно союзными queer, с одной стороны, и gay and lesbian, с другой, направлениями достигло в последние годы некоторой точки кипения. И в академическом дискурсе, и в активистском, и в бытовом — queer вытесняет gay, но встречает время от времени и сопротивление. О чем идет речь в этих дебатах?
Геи и лесбиянки — пусть и исторически новая, но уже вполне устоявшаяся идентичность. Вчерашние преступники (Оскар Уайльд!) и изгои сегодня добились в западном мире практически всех гражданских прав, включая право на однополый брак и право иметь детей. Нормализация гомосексуальности произошла с молниеносной — по историческим меркам — быстротой. Сегодня мы встречаем множество открытых геев, лесбиянок и бисексуалов не только в разнообразных профессиях, но и во власти — среди президентов и премьер-министров, сенаторов и судей, и т. п. (министр финансов в ультраконсервативной администрации Трампа — замужний гей с детьми; губернатор штата, в котором я пишу эти строки, — женатая лесбиянка; президент университета, в котором я работаю, — тоже). Движение за права геев и лесбиянок — совсем недавно революционное по своему характеру — преобразовалось в западном мире в набор спокойных и респектабельных лоббистских организаций, похожих на те, что представляют другие демографические группы. Gay and lesbian studies как академическая область стали несколько старомодны и исследуют, помимо прочего, истории репрессий, сопротивления и нормализации.
Более активистское крыло этой области ассоциировано с так называемыми квир-исследованиями (или квир-теорией). Термин queer, принятый в 1990-е годы как радикальная альтернатива для идентификации ЛГБТ, — стал впоследствии использоваться как некий зонтичный термин для всех ориентаций и гендеров, отличных от нормативных. Возникшая в те же 90-е и очень впоследствие развившаяся квир-теория фокусируется на вопросах ненормативного гендера и деконструкции гендера как явления перформативного и дискурсивного. Более того, квир, как утверждают некоторые его теоретики, — это не тип гендерных и сексуальных практик, а эпистемологическая направленность, сосредоточенная на критическом осмыслении и деконструкции социальной нормативности вообще — не только той, что связана с сексуальностью (здесь кто-то припомнит статью Вяч. Иванова «Идея неприятия мира», законченную летом 1906 г.). Ну, а если квир — это установка, «позиционирование себя по отношению к нормативности», то всякий, вне зависимости от сексуальной ориентации и практик, может быть квир [24]. И сообщество геев и лесбиянок, немало потрудившись для социальной нормализации своего положения, в том числе и доказывая зачастую свою гендерную «нормальность», в итоге оказалось под одним зонтиком с радикальным движением, критикующим многих геев за ассимилированность и буржуазность. Это квир-движение нацелено на деконструкцию не только бинарных моделей гендера, но и всякой привязанности гендера к биологической данности человеческой жизни.
Квир-теория породила критический термин «гомонормативность» — обозначающий систему, при которой гомосексуалы не оспаривают гетеронормативные институции и ценности — брак, моногамию, приватность интимной жизни и консьюмеризм, — а вместо этого лишь добиваются для себя права в них участвовать [25]. Квир оспаривает всякую гендерную нормативность, в том числе и гомонормативность. И если эта революционная позиция утопична, говорят нам квир-теоретики, то тем лучше, ибо утопия — это орудие прогресса [26]. В ответ им слышатся, в том числе и со страниц консервативных газет, голоса геев, настаивающих на своей гендерной «нормальности» и отказывающихся называться квирами [27]. Возникают напряжение и полемика.
Исходным толчком для размышлений о двух идеологиях гомосексуальной любви в Петербурге 1906 г. послужило наблюдение структурной аналогии между ивановской критикой «гомонормативности» Кузмина и современной квир-теорией. Взаимные упреки Кузмина и Иванова напомнили мне о сегодняшних полемиках в стане западных теоретиков пола. Возможно, одну из причин этой аналогии следует искать в общем генезисе ивановских построений и части нынешней квир-теории, уходящих своим своими корнями в философию Ницше (оказавшую влияние на квир-теорию посредством работ Мишеля Фуко). Рассмотрение этого предположения — тема для уже другого исследования.
[1] Wachtel M. Viacheslav Ivanov: A Symbolist Life. New York, 2025. Богомолов Н. А., Малмстад Дж. Михаил Кузмин: Искусство, жизнь, эпоха. СПб., 2007; Malmstad J., Bogomolov N. Mikhail Kuzmin: A Life in Art. Cambridge, Mass., 1999.
[2] См., например, Богомолов Н.А. Вячеслав Иванов и Кузмин: к истории отношений // Вопросы литературы. 1998. № 1. С. 226-242; Азадовский К. Эпизоды // Новое литературное обозрение. 1994. № 10. С. 123-129. Кобринский А. Дуэльные истории Серебряного века: Поединки поэтов как факт литературной жизни. СПб., 2007. С. 327-364. Скандал 1912 г. освещается и в недавней популярной книге: Жегалин М. Бражники и блудницы. Как жили, любили и умирали поэты Серебряного века. М., 2025.
[3] Иванов В. Эрос. Спб., 1907; Кузмин М. Любовь этого лета // Весы. 1907. № 3. Март. С. 11-20.
[4] Богомолов Н.А. Петербургские гафизиты // Он же. Михаил Кузмин: Статьи и материалы. М., 1995. С. 99-116.
[5] Кузмин М. Дневник 1905-1907 / Предисл., подгот. текста и коммент. Н.А. Богомолова и С. В. Шумихина. Спб., 2000. С. 143. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте указанием страницы. В моей статье в цитатах в угловых скобках даны переводы иностранных слов и пояснения — они принадлежат мне (переводы для дневника Кузмина 1905–1907 гг. сверены с переводами в этом издании). В угловых скобках приводятся также издательские конъектуры. Орфография и пунктуация источников сохранены.
[6] Культурная география этой среды изучена в недавнем исследовании: Petri O. Places of Tenderness and Heat: The Queer Milieu of Fin-de-Siècle St. Petersburg. Ithaca, 2022.
[7] «Он <Кузмин> нежен и, по-своему, целомудрен», — записывает Иванов после чтения (Дневник Вячеслава Иванова. 1906 // Иванов В.И. Собрание сочинений / Под ред. Д.В. Иванова и О. Дешарт. Т. 2. Брюссель, 1974. С. 749-750).
[8] В письме Иванова, по чтению Богомолова и Шумихина, — fadeur; перевожу как «пресность» (fadeur совмещает оттенки пресного и приторного). Ср. «пошлость» в их переводе (цит по: Кузмин, Дневник 1905-1907, с. 478), что придает оценке Иванова оттенок морального осуждения.
[9] Дневник Вячеслава Иванова. 1906. С. 749-750.
[10] Там же. С. 752.
[11] Городецкий С. Стихотворения и поэмы. М., 1978. С. 564; Дневник Вячеслава Иванова. 1906. С. 759.
[12] Николай Алексеевич Богомолов (1950-2020), готовивший издание этих писем отдельной книгой, не успел осуществить свой замысел. Цитаты без точной ссылки — из щедро им предоставленного автору этой заметки текста писем. Оригинал писем находится в РГБ (Ф. 109. Карт. 10. Ед. хр. 3).
[13] Дневник Вячеслава Иванова. 1906. С. 759.
[14] Дневник Вячеслава Иванова 1906. С. 758. Майкл Вахтель детально прослеживает опасения и скрытое неудовольствие, которые ивановские проекты тройственного союза вызывали у Л.Д. Зиновьевой-Аннибал. См.: Wachtel. Op. cit., 133-168. Кузмин в дневнике саркастически замечает: «У Ивановых, кажется, затевается теперь с Сабашниковой то, что прошлый год не удалось с Городецки<м>, но я думаю, что с Диотимой никакой терцет немыслим» (28 марта 1907, 339). Заметим, что у самого Кузмина случился 15 сентября 1906 г. «терцет» с участием Павлика Маслова и Константина Сомова (222-223). Этот эпизод ознаменовал начало охлаждения Кузмина к Павлику и его увлечения Сомовым. Запись в дневнике Кузмина подтверждает, что этот «непредвиденный случай» воспринимался им как событие важное и возможно даже историческое (223).
[15] О мистицизме Иванова см.: Обатнин Г. Иванов-мистик: Оккультные мотивы в поэзии и прозе Вячеслава Иванова (1907-1919). М., 2000.
[16] Дневник Вячеслава Иванова. 1906. С. 753.
[17] Кузмин М. Дневник 1934 года / Под ред., со вступит. статьей и примеч. Глеба Морева. СПб., 1998. С. 93.
[18] Там же. С. 98.
[19] См. описание «терцета» с Павликом и Сомовым, в ходе которого Кузмин «целовал Павлика, как плащаницу» (222).
[20] Письмо Л.Д. Зиновьевой-Аннибал М.М. Замятниной, писавшееся 24 апреля-1 мая 1906 г., цит. по: Богомолов Н.А. Вячеслав Иванов в 1903-1907 годах: Документальные хроники. М., 2009. С. 188.
[21] См. об этом: Богомолов Н.А. Вячеслав Иванов в 1903-1907 годах. С. 189.
[22] Иванов В. Вызывание Вакха / Он же. Эрос. С. 31.
[23] Кузмин М. Стихотворения / Вступит. статья, подгот. текста и примеч. Н.А. Богомолова. СПб., 2000. С. 61.
[24] См.: Halperin, D. Saint Foucault: Towards a Gay Hagiography. Oxford, 1995. P. 62. Ср.: Иванов В. Идея неприятия мира // Он же. По звездам: Опыты философские, эстетические, критические. Статьи и афоризмы. Кн. I. Тексты. СПб., 2018. С. 80-91. См. обзор истории и современного состояния квир-исследований: The Cambridge Companion to Queer Studies / Siobhan Somerville, ed. Cambridge, 2020.
[25] Duggan, L. The New Homonormativity: The Sexual Politics of Neoliberalism // Materializing Democracy: Toward a Revitalized Cultural Politics / Russ Castronovo and Dana D. Nelson, ed. Durham, 2002. P. 175–194.
[26] См.: Munoz J. E. Queerness as Horizon: Utopian Hermeneutics in the Face of Gay Pragmatism // Munoz J.E. Cruising Utopia: The Then and There of Queer Futurity. New York, 2009. P. 19–32.
[27] Appel B. I Am Gay, but That Doesn’t Make Me “Queer”// Wall Street Journal, April 2, 2026. См. также: Vines M. I am Gay, Not Queer. It Matters // New York Times, June 30, 2026.