Сотворение прошлого

Введение: «Черная болезнь»

Мы рассмотрим первое американское десятилетие Нины Берберовой (1901-1993) сквозь призму ее повести «Черная болезнь». Берберова приехала — в каком-то смысле бежала — из Франции в США в ноябре 1950 года. Повесть «Черная болезнь» была написана в 1959 году и опубликована в том же году в 58-й книге «Нового журнала». В контексте поздней прозы Берберовой эта повесть занимает особое место, перекликаясь не только с её художественной прозой американских 1950-х, но и со статьей «Набоков и его “Лолита”», докурассказом «Конец Тургеневской библиотеки» (1961) и переводами из Элиота. Этот предпоследний фикшн Берберовой знаменует апогей ее участия в проекте «Нового журнала», за которым последует отчуждение и, после публикации книги «Курсив мой» (сначала в авторизованном переводе на английский в 1969-м, а потом в оригинале в 1972-м), — скандал и разрыв с Романом Гулем. 

 

 

В тандеме с «Черной болезнью» выступают рассказы Берберовой «Большой город» (1953) и «Памяти Шлимана» (1958). Биограф Берберовой Ирина Винокурова заметила, что хотя повествование в «Большом городе» «ведется от лица мужчины <…> в основе рассказа лежит собственный опыт Берберовой». Действительно, в «Памяти Шлимана» и в других берберовских рассказах 1950-х Троей выступает цивилизация первой русской эмиграции, уничтоженная войной и Шоа и погребенная в украденных книгах и архивах забвения. Серьги, оставшиеся герою «Чёрной болезни» от умершей или погибшей жены, намекают на серьги из Трои, в которых позировала жена Шлимана на знаменитом снимке 1874 года. 

 

София Шлиман, 1874. Wikimedia

 

Конец 1950-х–начало 60-х — рубеж в личной и профессиональной жизни Берберовой-американки. Она находит способ освобождения от багажа парижского прошлого. Она становится университетским преподавателем в Йеле, потом профессором в Принстоне. 

 

 

 

В 1960-е Берберова пишет «Курсив мой». К ней, наконец, приходит признание вне эмигрантского сообщества.

Предпримем краткое резюме «Черной болезни» с попутными комментариями и восстановлением временных, исторических и автобиографических лакун. Действие повести начинается в Париже примерно в 1948 или 1949-м году. Рассказчик и главный герой Евгений Петрович решает эмигрировать в США. Герой Берберовой не мотивирует своего решения и только сообщает, что для отъезда ему необходима сумма денег. Он предполагает выкупить из городского ломбарда заложенные бриллиантовые серьги своей покойной жены, которая умерла девять лет назад, т.е. в 1939 или 1940-м году: «В каждой было по бриллианту размером с небольшую пуговицу, и оба были чистейшей белизны». (Тут, кстати, вспоминаются «камариновые серьги» из «Тупейного художника» Лескова.) Атмосфера парижских страниц дана в духе начала «Преступления и наказания» (и отчасти «Кроткой»). Ломбард, «одно из самых отвратительных мест, какие я знаю», уподоблен городскому аду, а мечты об Америке — саду и духовному раю. (К концу повести выясняется, что Евгений Петрович и его жена были женаты пятнадцать лет — биографический контекст корреспондирует с временными рамками приезда Ходасевича и Берберовой в Париж в 1925 году и смерти Ходасевича в Париже в 1939 году.) 

Знакомый парижский ювелир выкупает серьги из ломбарда, чтобы их выгодно продать, но тут выясняется, что «один камень не годится никуда. В нем чёрная болезнь». Трещина в одном из бриллиантов уподоблена катастрофе: «Мессина и Лиссабон, подумал я, <…> и все это похоже на кошмар, ещё сегодня утром всё казалось просто, а теперь и поездки никакой не будет». Ювелир советует обратиться к некоему Огинсону (в этой необычной фамилии скандинавского происхождения, которую легко принять за еврейскую, зашифрованы слова «один сон»). Огинсон, который живёт в обстановке секретности и скрытности, будто бы ещё в оккупированном Париже, покупает обе серьги, чистую и дефектную, за полцены. В момент отчаяния в повести впервые появляется знаковая фигура Дружина из Чикаго — то ли иммиграционного спонсора Евгения Ивановича, то ли его привилегированного адресата: «Писать же Дружину в Чикаго было совершенно бесполезно по одной простой причине, о которой сейчас рано говорить». И тут судьба, в соответствии с заявлением соседа-француза по имени Мишель Нерон (sic!), что «русским необычайно везет», посылает герою русскую парижанку, артистическую гимнастку с внешностью самой Берберовой времени первого послевоенного года: «На нижней площадке стояла незнакомая мне молодая женщина в брюках и с папиросой во рту». 

 

Нина Берберова. Лонгшен. Circa 1946. The Nina Berberova Papers, Beinecke Library

 

В условиях послевоенного жилищного кризиса Аля Ивановна ищет жилье и предлагает въехать в комнату Евгения Ивановича, заплатить заранее, прожить вместе до его отъезда в Америку, таким образом сохранив за собой комнату. 

Внешность и поведение Али Ивановны намекает на ее квирность, и Евгения Петровича удивляет его влечение к новой жилице. При этом в подробном описании фигуры и лица гимнастки заметны черты самой Берберовой конца 1930-х годов:

<…> она вся была какая-то длинная, словно вытянутая вверх <Вера Муромцева-Бунина за глаза называла Берберову «загогулина» и «армянский анекдот»>. Волосы были гладкие, короткие, уши узкие, лицо ровным овалом и шея, чуть длиннее, чем надо. Белизна или бледность ее была какой-то особенно чистой, ясной, вся она производила впечатление ясности, ни в глазах, ни в улыбке никогда не мелькало скрытого смысла, двусмысленности, загадки — это шло от её ясных чёрных глаз, от взгляда, которым она смотрела вокруг и взглядывала на меня. 

Сама Аля Ивановна воспринимает Евгения Петровича как женственного и неспособного на насилие. 

Приплыв в Нью-Йорк, герой устраивается амануэнсисом к эмигранту по имени Лев Львович Калягин. Так начинается знакомство и сближение героя с Людмилой Львовной, дочерью Калягина, женщиной тридцати двух лет, находящейся на грани развода. Сам Евгений Петрович уже подумывает о переезде в Чикаго — по необъяснимым причинам: «Месяца через четыре я выслал Але в Париж мой долг и почувствовал, что настало время начать копить деньги на переезд в Чикаго. Я представлял себе Дружина, я всё время ясно представлял себе его, я, можно сказать, издали не спускал с него глаз». Читатели Евгения Петровича — вне повести и внутри её — всё больше и больше сомневается в реальности Дружина. У Евгения Петровича и Людмилы Львовны начинаются особенные «разговоры», фантастические и метафизические, о Чикаго. Этих разговоров, выстроенных Берберовой по модели создания Зоорландии Мартыном и Соней Зилановой в «Подвиге» Набокова, мы ещё коснемся. Эти особенные, интимные разговоры становятся маховиком романтического (и чувственного) сближения, апогеем которого становится признание Людмилы Львовны в любви к Евгению Петровичу и предложение жениться на ней. Вскоре после этого наш герой уезжает — бежит от Людмилы Львовны — в Чикаго. Предчувствия Людмилы Ивановны оказываются правомерными: «Она, наверное, догадалась, что никакого Дружина нет и не было, что я его выдумал, что я еду, сам не понимая куда; никуда и ни к кому». (Здесь, как верно заметил Глеб Морев, видна отсылка к финалу «Машеньки» Набокова, — тем более, что берлинскую подругу Ганина зовут Людмила.)

В Чикаго Евгений Петрович с нестерпимой силой ощущает не только тоску по погибшей жене и дикое одиночество, но и чувство экзистенциальной ясности: 

Я лучше буду вечерами ходить по улицам и искать Дружина, должен же он где-нибудь быть! Я столько воображал, что он есть, что я, может быть, его и найду в конце концов. Я его ясно вижу перед собой: он рыжеватый, у него серьезный и даже грустный глаз, белое пятно на лбу, густая грива. <…> А если я его не найду, то я дальше поеду. Мне, в сущности, всё равно, где жить.

Заметим, что название повести — загадочная «черная болезнь» бриллианта — это не только историческая или цивилизационная метафора катастрофы или катаклизма. «У меня нет ничего, заявляет герой, — что нужно, чтобы изжить потерю, примириться с несчастьем, талантливо приспособиться к катастрофе (личной, до мировых мне дела нет, я больше не интересуюсь ими и даже не знаю, были они или не были за эти годы)». Чёрная болезнь это падучая (судороги прошлого), чума (пандемия), рак или болезнь печени и желчных путей (вспомним умирание Ходасевича в «Курсиве»). Черная болезнь это ещё и трещина, «бельмо» (в повести — на глазу работника ломбарда), тёмная тень, пятно на репутации героя (и его создателя). Иммигрантская повесть Берберовой задается извечными американскими вопросами: в Америке можно потерять прошлое, но какой ценой? В Америке можно обрести будущее, но получает ли новый американец свободу выбирать свою идентичность?

Текст повести скрывает и обнажает три главных жизнетворческих контекста. Их можно обозначить как любовно-биографический, исторический и квирный. Первый связан с романтическими, супружескими и сексуальными отношениями Берберовой с мужчинами и женщинами, прежде всего с кровоточащим любовным треугольником, соединившим саму Берберову, ее второго мужа Николая Макеева и француженку, известную под именем «Мина Журно». Этот треугольник приковал сердце и тело Берберовой к Парижу. Второй контекст связан с жизнью и публичным поведением Берберовой в оккупированной Франции в 1940-1944 годах, скорбью по Ходасевичу и чувством «облегчения» (берберовское слово из названия довоенной повести «Облегчение участи»), что Ходасевич не застал оккупации и Шоа, и остаточной вины, что не спасла вдову Ходасевича Ольгу Марголину-Ходасевич и недостаточно помогала евреям. Часть этого исторического контекста связана с послевоенной и долгоиграющей травлей Берберовой. Третий контекст помогает нам осмыслить отъезд Берберовой из Франции и первое, самое иммигрантское десятилетие ее жизни в США. Этот контекст также проясняет стратегии Берберовой-американки, направленные на освобождение от бремени парижского прошлого. Эти стратегии мы предлагаем назвать назвать «сотворением прошлого».

 

Нина и Мина

В главе «Соль земли» в «Курсиве» Берберова пишет: «Я тоже вижу сейчас, что в <Зинаиде> Гиппиус было многое, что было и в Гертруде Стайн». Жанровая природа «Чёрной болезни» раскрывается в полной мере именно если рассматривать повесть как вариант «лесбийской лжи» (lesbian lie) Гертруды Стайн — в соответствии с термином, предложенным одной из основательниц феминисткой школы американского литературоведения Кэтарин Р. Стимпсон (Catharine R. Stimpson), в семинаре которой автор этой статьи учился в 1990-м году. 

Весной 1944-го, то есть уже незадолго до освобождения Франции, начинается кризис в отношениях Берберовой и Макеева. Винокурова подчёркивает, что в «Курсиве» Берберова только упоминает «третьего человека» и называет себя «победившей». Мина Журно, которая была на тринадцать лет моложе Берберовой, поступает на работу в парижскую галерею Макеева. У неё и Берберовой начинается сложный, тайный и явный роман. Их отношения продолжатся с перерывами до 1960 года, но память о любви мучала Берберову до конца её долгой жизни. 

Отношения с Миной Журно быстро стали предметом эмигрантских пересудов и сплетен. В дневниковой записи Веры Зайцевой от 18 мая 1944 году уже идет речь о «подруге» Берберовой «Минуш» и страданиях Макеева, а 23 мая Зайцева записывает: «Нина отомстила за всех женщин». В восприятии парижской эмиграции появляется навязчивая двойная параллель с отношениями — сначала Бунина, его жены и Галины Кузнецовой, позднее Бунина, Кузнецовой и Магды Степун. (Кроме того, в коллективной памяти парижского эмигрантского сообщества еще сохранялись отголоски ухода самого Макеева в 1934-м году к Берберовой от Рахели Гинцбург <Осоргиной>, бывшей жены Михаила Осоргина и дочери еврейского философа, одного из основателей духовного <«культурного»> сионизма Ахада Ха-Ама.) 

По-видимому, многократная маркировка идентичности Берберовой, ясно проявившаяся в её жизненном выборе во время войны и оккупации, становилась излишним раздражителем и источником кривотолков. Очевидно, начал действовать эффект «перенасыщенности» идентичности или публичного поведения, который вызывает прилив раздражения, негодования, нетерпимости. Нетерпимость, если не сказать гомофобия жены Бунина, ясно звучит в ее письме «другой Вере» (Зайцевой) от 6 мая 1947-го года: «<…> я уяснила себе поведение или, вернее, умонастроение Нины в известный период жизни. <…> Это Нина, которая ходит дома в штанах, а Мина в юбке». 

 

Первая страница письма Веры Муроцевой-Буниной Ивану Бунину. 6 мая 1947. The Papers of Ivan Bunin and Vera Muromtseva-Bunina, Leeds Russian Archive

 

Важные источники для понимания «Чёрной болезни» содержатся письмах Берберовой к Сергею Риттенбергу, изданных Магнусом Лунгреном, а особенно в переписке Берберовой и Галины Кузнецовой, подготовленной и откомментированной Ириной Белобровцевой и Ольгой Демидовой. 

 

Титульная страница книги Берберовой о Чайковском в совместном французском переводе с М. Журно. Париж, 1948

 

Журно, о которой почти ничего не известно исследователям, посвящена книга Берберовой о Блоке, изданная в 1947 году. В переиздании 1991 года Берберова добавила к имени Журно в посвящении слова en souvenir de son aide inappréciable («в память о ее неоценимой помощи»). Берберова и Журно совместно перевели на французский три книги: «Вечный муж» Достоевского, «Чайковский» самой Берберовой и (частично сокращенный) вариант «Путешествия в страну Зе-Ка» Юлия Марголина. 

 

Рецензия на перевод «Путешествия в страну Зе-Ка» Юлия Марголина». France-Soir. 15 февраля 1950

 

Из письма Берберовой Галине Кузнецовой от 16 декабря 1947 года: 

Вы спрашиваете меня о моей подруге. Трудно мне об этом писать. Мы не вместе, и вместе строить жизнь не можем, так как она человек очень трудный, и я три года несла на себе страшную тяжесть её нервности, сложности, изломанности… <…> Мы очень любили друг друга, она очень интересный, многогранный, чуткий человек. Она открыла мне целый мир, как и я ей открыла мир (российский), — но я не в силах отдавать себя так, как отдавала до сих пор. <…> Душа бесконечно устала — быть может, только на время, а может быть и навсегда. Ни о чем не жалею, еще все не кончено и нужны ещё силы, но решение мое бесповоротно, да и сама судьба решила так. Я играла с роком в орла и решку. 

В разговорах с людьми, которым доверяла — Александром Керенским, Зайцевыми, своей двоюродной сестрой Асей Цимловой (урожд. Берберян) — Берберова не скрывала того, что в отношениях с Журно — словно в бриллианте из повести «Чёрная болезнь» — образовались трещины. 17 июля 1950 года Берберова вплетает скупые сведения о Мине в подробный отчёт о положении дел с её мужем Макеевым, который был осужден за сотрудничество с немцами в годы оккупации: «Николая давно выпустили, он огурчиком цветёт и говорит, что совершенно невинен и всё было ошибкой. <…> И за деньги мои даже не поблагодарил!!! Развод я начала. Чорт с ним! Мина работает, собирается не то в Венецию, не то в Женеву, не то на луну. Она Вам кланяется».

8 октября 1950 года, уже совсем незадолго до отплытия в Нью-Йорк, Берберова пишет Риттенбергу из Парижа в Стокгольм: «Квартиру оставляю за собой (будет жить подруга) и вообще у меня нет чувства, что я еду навеки – виза у меня на год. Я должна в Н.-Й. прежде всего найти заработок. <…> Вероятно, можно жить в Париже, в полном одиночестве и бедности, но после того, что было здесь, жить на кладбище – невозможно». 

Первой об отношениях Берберовой и Журно открытым текстом написала американский литературовед Надя Л. Петерсон в 2001 году. Когда я приступил к настоящему проекту осенью 2025 года, меня насторожило, что о француженке по имени «Мина Журно» (Mina Journot) не было метрических данных, как не было практически никаких сведений, кроме беглых упоминаний в истории парижских галерей и арт-дилеров 1940-х-1960-х годов — прежде всего в связи с ее работой в знаменитой галерее Луи Карре (Galerie Loius Carré et Cie) в 1948-1954 годах. Мне удалось установить, что настоящее имя возлюбленной Берберовой — Жерминаль Клеманс Шранс (Germinale Clémence Schrans). Фамилия Шранс — фламандского происхождения. Её носительница родилась 28 апреля 1914 года в городе Рубэ в департаменте Нор неподалеку от границы с Бельгией. Имя Жерминаль, известное прежде всего благодаря одноименному роману Золя, обязано своим происхождением седьмому месяцу французского республиканского календаря (конец марта и апрель). Скорее всего такой выбор имени связан не только со временем рождения ребёнка, но и с политическими пристрастиями её отца.

 

Запись акта рождения Жерминаль Клеманс Шранс с припиской о выходе замуж за Жана Айме Журно. Acte de naissance à Roubaix, 1914

 

28 февраля 1936 года Жерминаль вышла замуж за Жана Айме Журно (Jean Aimé Journot), который был родом из департамента Вож. Бракосочетание состоялось в городке Аннёллен неподалёку от Рубэ, где молодожёны работали школьными учителями. Жерминаль Шранс стала называться Жерминаль Журно, а потом — Миной Журно. На этом нити теряются. Пока неизвестно, когда и при каких обстоятельствах она оказалась в Париже, стала галеристкой, познакомилась с мужем Берберовой. Жерминаль Шранс умерла в городке Кашан под Парижем в 2001 году, пережив Берберову на восемь лет. Муж — или бывший муж Жерминаль, Жан Айме Журно, умер в 2007 году в Жиронде на юго-западе Франции.

 

Объявление о смерти Жерминаль Шранс (Мины Журно). Le Monde. 21 сентября 2001

 

В июле 1957 года Мина приезжала к Берберовой в Америку. Подруги отдыхали на Кейп-Коде в районе Провинстауна. Уже в 1930-е и 1940-е годы в Провинстауне действовали отели и пансионы, хозяева которых не вдавались в подробности личной жизни своих клиентов, и существовала бóльшая степень открытости публичного поведения геев и лесбиянок. К 1970-м годам Провинстаун станет излюбленным местом отдыха квир-сообщества, а в наши дни этот город называют летней квир-столицей Восточного побережья США. 

В архиве Берберовой сохранилась серия фотографий, помеченных «1957» и «Кейп-Код». Лишь на одной фотографии над словами «1957 Cape Cod» добавлены инициалы «M.J.», — т.е. «Mina Journot». На одной из серии фотографий, отпечатанных в апреле 1961 года, уже после разрыва Берберовой и Журно, запечатлена сама Берберова, улыбающаяся, в шортах и клетчатой блузке, сидящая в расслабленной позе на песке. За её спиной мелководье и вид кейп-кодовских дюн. На обороте надпись — «N.B.» 

 

Мина Журно в Провинстауне на Кейп-Коде. На оборотной стороне подпись рукой Берберовой. Июль 1957. The Nina Berberova Papers, Beinecke Library

 

Сохранилось еще два снимка — цветных, сделанных в городской квартире. На снимках надпись рукой Берберовой и теми же чернилами: «1957 N.Y.C.» и «N.Y.C. 1957». Судя по всему оба снимка были сделаны в Манхэттенской квартире, которую Берберова делила с русским эмигрантом второй волны Георгием Кочевицким, пианистом и педагогом. В 1954 году, когда Берберовой грозила депортация во Францию, Кочевицкий стал мужем Берберовой. Брак Берберовой и Кочевицкого не был фиктивным в традиционном смысле этого слова. Подобные браки женщин сложных романтических привязанностей и мужчин-геев не были редкостью в американской интеллектуальной и артистической среде того времени. Это был союз двух интеллигентов, которых в начале связывали узы взаимного уважения, но разделяли сексуальные предпочтения. Долгое время у них была общая квартира в Нью-Йорке, общие расходы, общие друзья и знакомые. В первые годы брака отношения были дружескими, но не безоблачными, чему свидетельством дневниковые записи Берберовой и то, что сохранилось из их переписки. Берберова и Кочевицкий вместе ездили в отпуска, в том числе и в Европу, посещали культурные мероприятия. Позднее Берберова почти прекратила общение с Кочевицким. Между ними выявились глубокие политические расхождения. Брак будет расторгнут лишь в 1983 году; Берберова переживет Кочевицкого всего на шесть недель.

 

Нина и Мина в Нью-Йорке. Июль 1957. The Nina Berberova Papers, Beinecke Library

 

Особого внимания заслуживает один из манхэттенских снимков 1957 года — интимный по композиции и переданному эмоциональному состоянию. На рыжем диване, одетые в одинаковые «вафельные» домашние халаты в цветочек, при свете торшера сидят, обнявшись, Берберова и Журно. На журнальном столике перед ними ваза с хризантемами, газета, пепельница и курево. Возлюбленные держатся за руки. Журно улыбается загадочной полуулыбкой и на этом снимке выглядит если не красивой, то уж точно привлекательной и похожей на Ундину. Берберова улыбается такой широкой открытой улыбкой, какой нет ни на одной из сохранившихся фотографий. Это единственная известная мне фотография, на которой Берберова и Журно запечатлены вместе. Кто фотограф? Кочевицкий, перед которым Берберова (и Журно) могли быть самими собой? Могли или были? 

Летом 1960-го, то есть уже после написания «Черной болезни», Берберова и Журно виделись в Европе. В дневнике Берберовой за 1960 год подробно описывается их расставание в Риме, в июле 1960-го, потом прощание в Париже в сентябре. Берберова пишет о ссоре, произошедшей 30 июля 1960 в Риме: «Затем она объявила, что я делаю рекламу Америке. Я света божьего не взвидела. Я едва не дала ей пощечину. Сев на автобус, я вернулась домой и не могла успокоиться. В Париже она сравнила меня с Хрущевым. Теперь она говорит, что я “на службе” у Соед<иненных> Штатов. Пора это прекратить. Она была мне омерзительна своей злобой и завистью». 

Дневник лета и ранней осени 1960 года фиксирует ту взаимную несовместимость, о которой Берберова писала своим конфидентам еще в 1940-е годы. К многолетним трениям теперь добавились неизбежные проблемы старения и противоречия сексуального, эстетического и (что особенно существенно для Берберовой-американки) идеологического порядка. 

Парижские дни по возвращении из Венеции в начале сентября 1960 года приносят Берберовой чувство облегчения, и сцены расставания с Журно выписаны скорее по-бунински (с торжественностью конца; ср. финал рассказа «Кавказ»), чем по-берберовски (с пронзительностью отчаяния, как в «Чёрной болезни» и прозе 1950-х): «7 сентября. Итак, этот день отъезда наступил. <…> С Миной завтракать, потом купили шампанское (я была на взводе). На вокзале с вещами втроём. “Она стояла у состава… но слов он не произносил”. Мина вся в слезах чего-то ждала. Поезд отошел, и она отошла. Гавр. Погрузка». Как заметила Винокурова, предложения в кавычках  — автоцитата из стихотворения Берберовой, написанного в 1948 году. Эта запись о Мине Журно — последняя европейская запись в дневнике европейской поездки 1960 года. Следующую Берберова сделает уже на борту плывущего в Нью-Йорк корабля. Нельзя не оценить биографическую иронию последней европейской записи. Берберова выступает сторонним наблюдателем собственного разрыва с Журно в 1960 году и подписывает свидетельство об умершей любви. Но при этом Берберова отсылает своего идеального — будущего — читателя к послевоенному прошлому, от которого она последовательно освобождалась после бегства в США. 

Именно в этой связи особенно важны дневниковые рефлексии Берберовой на тему того, как приезд в Европу напоминает ей о невозможности возврата к той, прошлой европейской жизни. В дневнике 1960-го года мотив американского «дома» достигнет крещендо в последней парижской записи от 6 сентября 1960 года, которая заканчивается эллиптическим сальто в будущее: «И завтра еду домой, в мою родную, близкую и драгоценную страну, без кот<орой> не представляю себе жизни. Если только одеваться, гулять и болтать, то надо жить здесь, но если хочется думать, писать, читать и дружить с людьми, то…».

Отношения с Журно продолжались непрерывно с весны 1944-го до осени 1950-го, а потом через океан до осени 1960-го, в общей сложности шестнадцать лет — дольше, чем отношения с Ходасевичем и с Макеевым. Мы не знаем, сохранялись ли хоть какие-нибудь контакты между Берберовой и Журно после 1960 года. Берберова бывала во Франции в 1960-1980-е годы. 16 июля 1965 года в Париже она отметила в дневнике: «Не могу решить: звонить М. или нет? Подожду ещё». 31 декабря 1970 года Берберова записала: «Год уходит. Я убила в себе за 25 лет весь романтизм». В июне 1987-го года в Принстоне Берберова показала письма «некой Мины» (d’une certaine Mina) своему французскому издателю Юберу Ниссену, а потом их уничтожила. 

Надя Л. Петерсон в новаторском исследовании 2001 года проанализировала сохранившиеся среди бумаг Берберовой неопубликованные рукописные заметки для сиквела к «Курсиву». Берберова предполагала назвать книгу «Предсмертные диалоги». По-видимому, она начала эти рукописные наброски и записи в 1982 году, но самая продолжительная часть, включающая описание разделов будущей книги, была написана осенью 1983 года. 

Наиболее интересная и существенная часть сохранившихся заметок касается предполагаемой второй части «Предсмертных диалогов»: «О сексе. О людях, у которых секс сложен, так же, как сложен у некоторых ум, или у других — судьба. Или даже характер». Бисексуальность представлена идеалом на интеллектуальных, исторических, биологических и этических основаниях. Берберова пишет о своей бисексуальности не завуалированно, а открытым текстом: 

Это, конечно, ясно говорит о том, что я сама принадлежу к группе 3 <по определению Берберовой, «люди двух сексов»>. И так как я давно пришла к заключению, что эта группа — самая любопытная, самая сложная и самая современная, и глубже всех понявшая сама себя, а также — поняв, принявшая себя, и живущая с этим приятием и пониманием в полной гармонии. А потому — самая счастливая на свете.

 

Страница из рукописи «Посмертных диалогов» Берберовой. The Nina Berberova Papers, Beinecke Library

 

Она признается, что её более всего влекло к мужчинам, в которых «соединяются мужские и женские черты» и к женщинам, «в которых мужское более очевидно»: «Я люблю женственных мужчин и мужеподобных женщин. Я сама больше женщина, чем мужчина, т.е. я мужественна, если и не мужеподобна». В жизни Берберовой легко найти пример «таких мужественных, но внутри очень хрупких и нежных, кот<орые> могут заплакать или пожалеть кого-нибудь». Это прежде всего Ходасевич, и в «Курсиве» Берберова достаточно прозрачно описывает «десять лет жизни вдвоём» и почти полное отсутствие патриархальных стереотипов поведения и «соединения “его” и “меня”» в их браке. Это, вероятно, ядерный физик Роберт Оппенгеймер, если взять пример из её американской, принстонской жизни. Но классификация Берберовой не лишена противоречий. Берберова пишет о своем неприятии мужланов, «самоуверенны<х>» и «безжалостны<х> “покорителе<й>”». А Макеев, ее второй муж, в годы их близости? 

И конечно же сама история любви Берберовой и Журно, даже в рамках тех немногих сведений, которые сохранились, ставит под сомнение стройность классификации Берберовой. А как могло быть иначе? Была ли Журно «мужеподобной»? Представляла ли она хрестоматийный пример «женщин сильных, прямых, гордых, твердых», о которых Берберова сообщает, что любит именно таких: «Большинство женщин в моей жизни были таковы».

 Петерсон так характеризует излюбленные Берберовой стратегии фикционализации: «Но как только <Берберова> пишет о себе в отношении к другим или играет с жизнями своих фикциональных героев, ей не удается избежать разглашения, и частное “я” Берберовой становится различимо за фасадом само-изобретения». Наблюдение Петерсон представляется мне очень точным.

В «Черной тетради» Берберова пишет о «бомбардировке северных кварталов Парижа», которая застала её и «М.» в «маленькой гостинице». 

Мы спустились к выходу. Всё кругом было сиреневое, и казалось, что бомбы падают прямо за углом, и всё горит. Небо было оранжево-красное, потом лиловое, и грохот был неописуемый, оглушающий и непрерывный. Это был самый сильный обстрел, который мне пришлось испытать. Я стояла и смотрела на улицу через входную стеклянную дверь, а рядом стояла М., и я вдруг увидела, как у неё поднялись волосы на голове. Может быть мне это только показалось? Но я ясно видела, как над самым лбом вертикально встали её волосы. Я закрыла ей лицо рукой, и они постепенно опустились.

Петерсон также обратила внимание на то, что сама Берберова во второй главе «Курсива» проецирует любовь к женщине по имени «Виржинчик» в Ростове во время Гражданской войны на любовь к «М» (Мине Журно) в годы Второй мировой войны и оккупации Франции:

Через год, когда юг России пал, мы уже жили вместе, они всей семьей переселились к нам в дом, и в ту ночь, когда грохотали орудия и рвались снаряды, мы сжимали друг друга в объятиях от страха и ощущения несущегося на нас грозного будущего, которое открывалось нам за этими ночами. Я не могла тогда знать, что ровно через двадцать пять лет я буду опять укрывать ночами кого-то от падающих бомб и искать непременно капитальную стену, возле которой, как говорят, стоять безопаснее, и буду закрывать своей дрожащей рукой испуганные (но на этот раз светлые) глаза, чтобы тот, кто прижимается ко мне, не видел, как, фиолетовым светом озаряя замерший Париж, летит смерть, метя в нашу крышу!

«Кого-то» это очень в духе сокрытия Берберовой имени Журно и их отношений — и не только в «Курсиве» в американские 1960-е, но и в послевоенных письмах: «Кто-то потеряет голову от радости и (без головы, но в шапке) придет меня встречать на вокзал». Это из письма Кузнецовой, отправленного из Стокгольма в 1946 году. Через «двадцать пять лет» после конца Гражданской войны на юге России — это как раз в 1944-м году.

Здесь важен не только намеренный параллелизм названий («Черная тетрадь» и «Черная болезнь») и обстоятельств (гомоэротика войны, разрушения и страха), но и возможность выхода за пределы «Курсива» и формальных параметров жанра — в область фикциональности, которая у Берберовой есть способ освобождения собственного «я» и метод сотворения закодированного рассказа о сокрытом прошлом. Похоже, сама Берберова видела в повести «Черная болезнь» мостик от прошлого, в котором она любила Журно (в момент сотворения повести еще настоящего во всех смыслах этого слова) к «Курсиву», в котором Журно почти исчезает из текста сообразно приемам бисексуальной лжи. Почти в самом конце «Черной болезни», уже в Чикаго, Евгений Петрович приводит эпизод из военного прошлого. «Тридевятое» явно намекает на 1939 год и начало Второй мировой войны, во время которой, судя по всему, погибла жена Евгения Петровича. Согласно издателю Берберовой Ниссену, летом 1987 года Берберова вспоминала об этой сцене «Чёрной болезни» и об «оргазме» под бомбами. В дневниках Ниссена, опубликованных в трех томах в 1988, 1990 и 1997 годах под общим названием «Издатель и его двойник», есть записи, связанные с повестью «Черная болезнь» (Le Mal noir во французском переводе Любы Юргенсон) и письмами Журно. Записи были сделаны в Принстоне во время его посещения Берберовой и опубликованы еще при жизни Берберовой и Журно. Обе относятся к концу июня 1987 года и приводятся ниже в дословном переводе с французского:

Принстон, июнь 1987. <…> Нина просит меня, к примеру, восстановить, в одной из ее повестей, <которая называется> «Черная болезнь», эротический пассаж, который её русский издатель <..> подверг цензуре. В нём рассказывается о женщине, которая достигает оргазма в тот момент, когда бомба падает на её дом и разрушает его, — крики смерти смешиваются с рычаниями оргазма. 

И вот ещё: Нина дала мне любовные письма подруги-француженки и «Аврелию» Нерваля, которая образует предисловие к ним. «А ваши письма?» — спросил я. Руки Нины, скрюченные и все в кольцах, взметнулись. Что она знала о них? «Утеряны, не сомневаюсь, как сама эта женщина…» <…>

Принстон, 23 июня 1987. Вчера ночью я прочитал переписку, которую мне дала Нина. Письма от некой Мины; они относятся к 1950-м и в них много разговоров о поездке, которая, похоже, так и не состоялась. Чем более ранние письма, тем в них силнее ощущаются шевеления любви. Но ничего нигде на называется.

Обратимся теперь к словам Евгения Петровича в «Черной болезни»:

У меня нет ничего, что нужно, чтобы изжить потерю, примириться с несчастьем, талантливо приспособиться к катастрофе (личной, до мировых мне дела нет, я больше не интересуюсь ими и даже не знаю, были они или не были за эти годы). Но не всегда это было так: в подвале одного дома, в одном городе, в тридевятом царстве, где нас засыпало однажды, я лег на нее, чтобы укрыть ее («Я — царь, я — раб, я — червь, я — Бог», как нас когда-то учили), и мы вместе дрожали, как дрожал подвал и весь дом, пока он на нас не обвалился. Это была одна из самых счастливых и страшных наших ночей.

В архиве Берберовой хранится ксерокопия опубликованного в «Новом журнале» текста рассказа. После слов «страшных наших ночей» рукой Берберовой помечена купюра. 

 

Страница из «Черной болезни» в «Новом журнале» (кн. 58, 1959), в которой Берберова отметила изъятый при публикации пассаж. The Nina Berberova Papers, Beinecke Library

 

В поздние 1980-е, в процессе авторизованного перевода «Черной болезни» на французский  (Любой Юргенсон) и английский (Мариан Шварц), Берберова восстановила снятый редакторами «Нового журнала» пассаж:

Ее шепот. Ее стон. Ее всхлипы. Ее крик, и еще один. В ту же секунду — оглушающий гром и шестиэтажный дом начинает раскачиваться. Шестой и пятый этажи взлетели на воздух, четвертый и третий начали, разрушенные, падать на землю, а два последних, оставшиеся, долго дрожали, обсыпая нас с потолка песком и штукатуркой. Глаза ее все еще были закрыты и две слезы выпали из под ее век, две слезы последнего счастья.

Потолок подвала начал ломаться, но не стены. Оглушенной громом кругом, я чувствовал во рту вонючий песок, идущий мне в горло. Куски штукатурки падали вокруг меня и на меня. Мой левый локоть был сломан. Она была неподвижна подо мной. Она молчала. Тонкая струйка крови медленно начала течь из её маленького круглого уха. Я потерял сознание.

Они пришли с носилками. Моя любовь. Моя жизнь. Изуродованная. Онемевшая.

В самом имени вымышленного чикагского адресата Евгения Петровича зашифрованы не только любовные отношения Нины Берберовой и Мины Журно, но и невозможность говорить об этом открытым текстом в поздние 1950-е и 1960-е годы. Выбор фамилии  вымышленного друга и адресата Евгения Петровича в «Черной болезни» — нарочит и обманчив. Своей этимологией фамилия Дружин уводить читателя по ложному пути. При этом и русское, и французское написание фамилии фамилии Дружин (Droujine) есть почти полная анаграмма фамилии Журно (Journot). Кроме того, в фамилии Droujine — эхом памяти о любви — слышится и видится un jour («один день»). Трансъязычная Берберова не могла не опознать во французском написании фамилии не только nie jour, но, быть может, и ни дня. Pas un jour («ни дня»), pas un jour sans Mina («ни дня без Мины»), что, конечно, означает ни дня без истинной Нины Берберовой, о которой мы по-прежнему многого не знаем. Вот мы и вынуждены прочитывать фикшн Берберовой как зашифрованную биографическую канву истории её заветной любви. Берберова сама об этом позаботилась, уничтожив многие документальные свидетельства, и оставив потомкам любовные фотографии без подписей.

 

Тени коллаборационизма

«И вот я затеял переезд в Америку, я решил сдвинуться с насиженного места», — это единственное, что Евгений Иванович, герой «Чёрной болезни», сообщает читателю о причинах иммиграции в США. Чем вызвано и обусловлено его бегство из Парижа в Нью-Йорк? Какие исторические обстоятельства и эмоциональные импульсы, связанные с войной, оккупацией и освобождением Франции, стоят за последней повестью Берберовой? 

Обвинения Берберовой в коллаборационизме и её травля описаны в работах Олега Будницкого, Омри Ронена, Зигги Франк, Ирины Винокуровой и каталогизированы в подготовленной нами совместно с Ричардом Дэвисом и Яковом Клоцом монографической публикации переписки Берберовой и Бунина, в которую также вошло циркулярное письмо Берберовой от 30 сентября 1945 года и другие релевантные материалы. 

Берберова много лет прожила в браке с Ходасевичем (которого в «Курсиве», в контексте расовых законов, называет «арийцем», а он был галахический еврей) и была окружена евреями, но при этом водила дружбу с антисемитами, как подспудными (чета Мережковских или Зайцевы), так и откровенными (о показном антисемитизме Георгия Иванова Берберова неоднозначно пишет в «Курсиве»). Берберова говорила о евреях без особой симпатии или эмпатии, и с какой-то недоговоренностью и уклончивостью (в «Чёрной тетради» фигурирует «носивший звезду» — это о еврее-адвокате в оккупированном Париже). Сказать отчётливо о Шоа как об уничтожении евреев нацистами и их пособниками у Берберовой до конца дней не нашлось сил и слов.

Убийственней всего в устах апологетов Берберовой звучит формулировка Бориса Зайцева, который в письме Бунину от 11 декабря 1938 года писал о «разделительной черте», которую провел женатый на еврейке Набоков: «евреи все от него в восторге — “прухно” внутреннее их пленяет. Русские (а уж особенно православные) его не любят». И вот теперь, как ему казалось, защищая Берберову от обвинений в гитлеризме, посыпавшихся на неё в 1945 году, Зайцев писал Бунину 14 января 1945: «Решительно никаким “сотрудничеством”, даже в косвенной форме, она не занималась. А по горячности характера высказывала иногда “eретические” мнения (нравились сила, дисциплина, мужество), предпочитала русских евреям и русские интересы ставила выше еврейских. Когда же евреев стали так гнусно мучить, сама же им помогала, как и мы все, как умела». Некоторые сведения о настроениях Берберовой можно почерпнуть из ее переписки с Р. В. Ивановым-Разумником. Из её письма от 26 мая 1942 года: «Июнь сорокового года, завоевание Франции <… > Появились надежды — впервые за двадцать лет <…> Есть у меня кое-кто из друзей, кото<рые> сражаются на восточном фронте <т.е. на стороне Германии> сейчас. Вести от них — самое волнующее, что только может быть».

Журналист Яков Полонский, до войны многолетний сотрудник газеты «Последние новости» и свояк Марка Алданова, был самым рьяным обличителем Берберовой и инспиратором её травли. Он в небезызвестной статье от 20 марта 1945 года включил Берберову в список «сотрудников Гитлера». 

 

Статья Я. Полонского «Сотрудники Гитлера». Нью-Йорк, «Новое русское слово». 20 марта 1945

 

Ещё шла война, 6 февраля 1945 года после громкого процесса был расстрелян литератор Робер Бразийак, обвинённый в пропаганде коллаборационизма, а в парижском сатирическом издании «Честный слон» 31 марта 1945 появилась заметка такого содержания: «Д.Н.Б. <т.е. Deutsches Nachrichtenbüro (DNB)> сообщило по радио, что согласие, данное органами германской пропаганды русским национал-социалистам — П. Вышеславцеву, Н. Берберовой, З. Гиппиус, Мережковскому и ещё кой-кому на издание их произведений для ввоза в освобождаемые от советской власти области Украины не может быть выполнено “по независящим от редакции обстоятельствам”». 

 

«Неосторожная езда». Заметка в парижском еженедельнике «Честный слон». 31 марта 1945

 

Осенью 1945 года, отчаянно обороняясь от порочащих её репутацию слухов, Берберова затронет основные обвинения в свой адрес в циркулярном письме, отправленном в Нью-Йорк Алданову с копиями другим ведущим деятелям русской эмиграции. Всю оставшуюся жизнь она будет продолжать защищаться от обвинений в коллаборационизме.

Мы вряд ли теперь узнаем подробности травмы, которую Берберова пережила в 1944 году после освобождения Лонгшена от оккупации. Согласно версии, в свое время предложенной Рут Ришин, сосед Берберовой – тот самый полуграмотный хам, который, по словам Берберовой в «Курсиве», «пришел за нами с веревкой и объявил, что повесит всех “богатых” на “дереве свободы”», будто бы следил за Берберовой и читал адресованные ей открытки, в том числе от ученого-помолога Владимира Евреинова. В открытке от 8 февраля 1943 года Евреинов пишет Берберовой: «N’ayant pas de nouvelles de vous, j’étais persuadé que vous étés partis en Allemagne, sachant vos sympathies adolfines et nemtchouriennes. Bravo. <…>» («Дорогие друзья!  Только что получил вашу открытку от 1 февраля. Не имея вестей от вас, я был убежден, что вы уехали в Германию, зная ваши адольфинские <т.е. гитлеровские> и немчуринские <от слова «немчура»> симпатии. Браво. <…>»). В «Черной тетради», в записи, относящейся к 20-м числам августа 1944 года), описывается публичное надругательство толпы над молодой француженкой, обвиненной в коллаборационизме: «По главной улице, улюлюкая, бежала толпа и гнала перед собой девочку, полуголую, босую, только что обритую, с нарисованным на голом теле хакенкрейцом. Она была небольшого роста, толстенькая, груди ее тряслись, лицо было опухшее (ее, вероятно, били, когда брили). Человек шестьдесят бежало за ней. В окнах стояли люди. (Это за то, что она жила с немцем.)» 

Можно лишь предположить, что в дни освобождения Лонгшена Берберова стала жертвой некоего события, получившего огласку в эмигрантской среде, а слухи о котором продолжали распространяться вплоть до 1990-х годов. Омри Ронен пишет в эссе памяти Берберовой со слов Глеба Струве о том, что «ей не без причины обрили голову (о чем сама она молчит, лишь намекая на это фантасмагорическим обиняком, в “Курсиве”)». Вот что  в 1993 году рассказал пишущему эти строки бывший рижанин Игорь Чиннов:

Берберова очень со мной дружила в Париже после войны. Она приезжала ко мне стриженая, в чепчике. Ее остригли как коллаборантку <sic>. Взбиралась ко мне на шестой этаж в мою комнату, почти что комнату прислуги. Мы нежничали, разговаривали. Вокруг неё были тогда ничтожные люди. Она бросила Ходасевича на умирание и вышла за Макеева, который торговал картинами. Ее подвергли остракизму <…>. Она потребовала третейского суда и была оправдана по недостаточности улик; в судьях были её старые знакомые. 

Чиннов оказался в Париже лишь в 1946 году, т.е. много позже освобождения Лонгшена в августе 1944-го, и его рассказ нельзя считать аутентичным. Вероятно, слухи о публичном позоре, которому Берберову якобы подвергли деятели французского Сопротивления, наслоились в сознании ее обвинителей на тот негативный резонанс, который был вызван ее письмами из оккупированной Франции в свободную зону в 1941–1942 годах. Сработала движимая слухами «презумпция виновности». 

Наиболее вещественным аргументом против Берберовой послужило её стихотворение «Шекспиру», вариант которого известен под названием «Заклинание». В названии «Щекспиру» парономастически прочитывается «Гитлеру». Это неровное по качеству исполнения, пронизанное отсылками к «Макбету» и начиненное историческими подтекстами стихотворение вызвало противоречивые реакции у современников Берберовой. В дневнике Веры Зайцевой есть запись от 12 февраля 1943 года: «Нина читала великолепные стихи “Заклинание”». Сама Берберова в циркулярном письме 1945 года бегло коснулась стихотворения: «Я писала А.Ф. К<еренскому>, писала подробнее, послала ему даже стихи свои (“гражданские”)». В 1947 году Мария Цетлина со слов Керенского будто бы охарактеризовала стихотворение как «оду против Гитлера». 27 августа 1947 года Берберова писала Кузнецовой: «Может быть в следующем письме пришлю Вам одно “белое” (без рифм), от 1942 года, за него меня причислили к “коллаборантам” <имеется в виду “к коллаборационистам”> — оно гражданское». Стихотворение Берберовой ходило в списках уже во время войны, хотя, судя по всему, было опубликовано лишь в 1953 году в антологии Юрия Иваска «На Западе», где под текстом стоит дата «1942».

 

Титульная страница антологии «На Западе». Нью-Йорк, 1953

 

Позднее Берберова включила «Шекспиру» в прижизненное собрание стихов 1984 года, подготовленное совместно с Александром Сумеркиным. Машинопись стихотворения сохранилась в архиве Берберовой. В Приложении приводится текст стихотворение в последней редакции Берберовой.

Часть современников могли увидеть в стихотворении «Шекспиру» выражения «прогитлеровских симпати<й>» Берберовой и симптомы ее «неблаговидно<го> поведения при немецкой оккупации» (выражения Ронена). Эта позиция была озвучена Романом Гулем в разгромной рецензии на «Курсив мой», опубликованной в «Новом журнале» в 1970 году: «Б-ва осталась в Париже (и под Парижем), написала, в частности, тогда стихотворение о Гитлере, в котором сравнивала его с “шекспировскими героями”». Ошибочно полагая, что стихотворение Берберовой «до сих пор не опубликовано», Гуль вынес иронический приговор: «А жаль, ибо — тематически — оно оказалось бы единственным в русской литературе».

В послесловии к первому русскоязычному изданию «Курсива» (1972), которому предшествовало обсуждение вопроса в переписке с Роненом, Берберова подробно коснулась рецепции стихотворения: 

[Гуль] возмущен, что я, в одном своем стихотворении, сравнила Гитлера с одним из Шекспировских героев! Действительно, в моем стихотворении «Шекспиру» (1942 г.), где Гитлер конечно не назван по имени, есть параллель между ним и Макбетом, так же, как в этой моей книге есть параллель между Сталиным и персидским царем Камбизом. Это мое стихотворение в трех версиях ходило по рукам в 1942-44 гг. в Париже. И Гуль жалеет, что оно до сих пор не напечатано: он намекает, что я скрываю его, т. к. Гитлер в нем мною «воспет». И вот тут-то я и принуждена осторожно спустить Гуля в юдоль нашей земной действительности, с которой он, видимо, потерял контакт: стихи мои под названием «Шекспиру» были напечатаны в те времена, когда покойный М. М. Карпович и сам Гуль печатали меня в своем журнале. Эти стихи можно прочесть в Антологии, вышедшей в Изд. им. Чехова, в Нью Йорке, в 1953 году, под редакцией Ю. П. Иваска, на стр. 99. 

Полагаясь на датировку самой Берберовой в опубликованном тексте («Париж. 1942»), мы в 2010 году предположили, что стихотворение «Шекспир» было написано до ноября 1942 года, когда советские войска перешли в наступление под Сталинградом, а войска нацистской Германии вошли в «свободную» зону Франции. 

Зигги Франк впервые упомянула о варианте стихотворения, озаглавленном «Заклинание», датированном февралем 1943 года и вложенным Берберовой в письмо Борису Зайцеву от 6 августа 1943 (когда немецкая группировка, атакуемая войсками брянского фронта, во избежание окружения начала целенаправленный отход на запад от Орла). Франк определила традицию стихотворения как teatrum mundi: «стихотворение описывает немецкое вторжение в СССР как одну из шекспировских кровавых трагедий и умоляет Шекспира вмешаться». Винокурова, опубликовавшая текст «Заклинания»  по сохранившейся в архиве Зайцева машинописи, считает этот неопубликованный при жизни Берберовой вариант непосредственным откликом на капитуляцию немецких войск под Сталинградом (2 февраля 1943), а «Шекспиру» — более поздним, откорректированным вариантом, под которым Берберова намеренно поставила неверную — раннюю — дату (1942). 

 

Машинопись «Заклинания» Берберовой, сохранившаяся в архиве Бориса Зайцева. Boris Konstantinovich Zaitsev Papers, Bachmeteff Archive

 

Почему Берберова до конца своей жизни настаивала на версии «Шекспиру» и на дате «1942», прекрасно зная, что другие варианты известны современникам и могли сохраниться в бумагах ее адресатов? 

Различия между двумя известными вариантами в целом незначительны и не могут коренным образом изменить трактовку стихотворения. Винокурова (с некоторыми неточностями) указала на самые существенные, которые мы выделим шрифтом. Где в «Шекспиру» «То курский лес шумит вокруг тирана», в «Заклинании» — «То курский лес шумит вкруг полководца». Где в «Шекспиру» (о ведьмах-вершительницах судеб) «Или старухи нож дадут ему?/ Иль подведут его под нож другого?/ Или умчат его отсель в изгнанье?/ Иль в клетке повезут в Париж развратный,/ Как зверя? Нить из темноты во тьму/ Бежит <…>», то в «Заклинении» — «Или старухи нож дадут ему?/ Иль подведут его под нож другого?/ Или умчат его отсель в изгнанье?/ Иль в клетке повезут в Париж, как зверя/ Или вселенную к его ногам/ Положат? Нить из темноты во тьму/ Бежит <…>». Наконец, где в финале «Шекспиру» «Ты кровь любил, приди же, помоги/ Скорей закончить этот путь кровавый», в «Заклинании» — «Ты кровь любил, приди ж, благослови/ Закончить путь великий и кровавый». На основании сравнения вариантов стихотворения Винокурова заключила, что «<…> тревогу Берберовой вызывала как раз победа советских войск под Сталинградом, положившая начало перелому в войне и, соответственно, реальной возможности поражения Гитлера. А в таком контексте само название — “Заклинание” — обретает вполне специфический смысл, в отличие от подчёркнуто нейтрального “Шекспиру”». Выходит, что в «Заклинании» авторские прогитлеровские симпатии выражены сильнее и яснее, в то время как в «Шекспиру» более сбалансирована роль Гитлера и Сталина как двух тоталитарных вождей, борющихся за  владение Евразией. 

В обоих известных вариантах зафиксирован исторический момент противостояния гитлеровской Германии и сталинского СССР на конец 1942 года, т.е. на момент максимального территориального продвижения войск Третьего рейха и его союзников на юг и юго-восток европейской России к Волге и Кавказу. В обоих вариантах «и радуга над Волгою повисла,/ И где-то между Ильменем и Доном/ Владыка мира смотрит в очи року». Разница в том, что поздней осенью 1942 года, в преддверии Сталинграда, исход войны был неясен, в то время как в феврале 1943-го траектория поражения Германии стала более очевидной. В свете (грядущего) поражения Гитлера, проведенная задним числом частичная историческая рекалибровка текста (от «Заклинания» к «Шекспиру») вписывается в общую стратегию Берберовой, достигнувшую апогея в «Курсиве» и направленную на затушевывание ее первоначального выбора, сделанного против Сталина — в пользу Гитлера. В 1941-1942 годах такую позицию занимало значительное число современников Берберовой в оккупированной Франции. Труднее объяснить, почему Берберова очевидным образом — более очевидным в ракурсе «Заклинания» — продолжала ставить на Гитлера в феврале 1943 года? С трудностями прочтения скандального стихотворения Берберовой связаны и более конкретные исторические вопросы. 

В дискуссиях об стихотворении Берберовой недостает опыта медленного чтения. Ронен, который не посчитал стихотворение «Шекспиру» достойным аналитического разбора, дал следующую оценку наследия Берберовой: «Н.Н. писала незабываемые стихи, отличные повести, посредственные романы (хорош был только первый), она сделала несколько выдающихся наблюдений как литературовед и литературный критик, но она не была так умна, как может показаться со стороны. Это особенно заметно в ее очень слабых стихотворениях на злобу дня». Попытаемся разобраться в том, что говорится в тексте Берберовой путем открытого речения, языком литературных аллегорий и методом исторических подтекстов и аллюзий. 

Само по себе обращение Берберовой к образу Шекспира и его «Макбету» для трактовки фигуры Гитлера не кажется нам слишком интересным. Представление о Гитлере и о Сталине как шекспировских героях было свойственно ряду писателей из поколения родившихся на рубеже ХХ столетия. К примеру, в мае 1993 года Леонид Леонов сказал пишущему эти строки: «Но я считаю, что Сталин, по-моему, это единственная шекспировская фигура в нашей революции… Это очень сложная фигура».

Другое дело, что «Курсиву» предпослан эпиграф из «Макбета»: Если ты можешь посмотреть в семена времени и сказать, какое, зерно взойдет, а какое — нет, тогда говори со мной. МАКБЕТ. Действие 1, сцена 3». Это переведенные дословно слова генерала Банко, который будет убит наймитами обезумевшего Макбета: “If you can look into the seeds of time/ And say which grain will grow and which will not,/ Speak, then, to me <…>”. В свете установки стихотворения «Шекспиру»/«Заклинание» на кровавое предсказание ведьм существенно и то, что Берберова позднее перенесет образ ведьм из «Макбета» в берлинские страницы «Курсива»: «Об этих наших ночных прогулках по Берлину Ходасевич написал замечательное стихотворение <”С берлинской улицы…”>: мы все трое в нем — как три ведьмы в „Макбете”, — но с песьими головами». 

Именно упоминанием о пророчестве трёх ведьм, тянущих, плетущих и отрезающих нити судеб (ср. норны, мойры и парки), Берберова соединяет мир шекспировской трагедии о Шотландии середины XII столетия с миром российской истории. К концу первой трети стихотворения Берберова просит Шекспира перенестись из Бирнамского леса к местам сражений в землях средневековых и более поздних государств на территории бывшей Российской империи вплоть до Второй мировой войны. Здесь, «между Ильменем и Доном», в первый раз появляется фигура Гитлера: «владыка мира смотрит в очи року». Разумеется, параллель между шекспировским Макбетом и Гитлером не лишена двусмысленности. Макбет — в начале трагедии доблестный и храбрый генерал, становится помешанным на жажде престоловладения, совершает регицид и другие убийства; он наказан и убит в конце трагедии. 

Берберова рисует широкий исторический фон немецкого нашествия на СССР. В этой части стихотворения упоминается ряд войн и набегов, среди которых войны между половцами и Киевской Русью в XI-XII веках; ордынское войско Мамая в XIV веке, а также литовский великий князь Гедимин, его борьба против Московского княжества и успешный поход на Киев; воющие с Россией в XVII-XVIII веках шведы; и, наконец, французы и их союзники (войска из Пруссии, Австрии и т.д.) по Великой армии в походе 1812 года. Для непосредственных исторических событий германско-советской войны, на которые откликается Берберова, особенно существенны прежние противостояния иностранных и российских властителей, прежде всего Карла XII и Петра I, Наполеона и Александра I. В контекст нашествий и войн против Руси/Московии/России/СССР вписан «тот, кто век потряс», то есть Гитлер. Берберова во второй раз просит Шекспира: «сойди к нему, / Введи его в твой сонм судеб ужасных / И научи последнему призванью!» Здесь в стихотворении вновь появляются три ведьмы, который «шепчут и прядут» судьбу. 

Весьма любопытна, прежде всего многослойностью исторического палимпсеста, именно середина стихотворения с упоминанием о том, что «курский лес шумит вокруг тирана <или: вкруг полководца>» — т.е. вокруг Гитлера. И если это каким-то образом связано с Орловско-Курской дугой, то как в ноябре 1942-го или даже в феврале 1943 года даже писатель с развитой, как у Берберовой, исторической интуицией мог предчувствовать расположение битвы, которая начнётся в июле 1943 года и определит дальнейшее превосходство советских войск? 

Не только упоминание о курском лесе сбивает с толку читателей. Образ «варвара в усах и орденах» (вспомним также «дикарей вельможных» в начале стихотворения) способен создать ошибочное ощущение, отчасти навеянное образностью мандельштамовского «Мы живём, под собою не чуя страны…», что речь идёт о Сталине. На самом деле, Берберова по-видимому имеет в виду нечто конкретное и искрящееся историей войн против России. Ампирный дворец, построенный «ещё при Александре» это Марьино — усадьба князей Барятинских в селе Ивановском Рыльского района Курской области. В 1811 году курские владения перешли от отца к кн. И.С. Барятинскому, бывшего в 1808-1812 годах российским послом при дворе короля Баварии. Знаменитая усадьба и дворец строились в 1811-1820 годах. Но немаловажно то, что Барятинские не были первыми владельцами поместья. В 1703 году владельцем стал гетман Иван Мазепа, который построил в Ивановском свою резиденцию (палаты), которые лишь частично сохранились. В контексте стихотворения именно Мазепа — «варвар <…> в усах и орденах», а на его судьбу уже в середине стихотворения намекает упоминание о Полтаве, о Петре I, победе в Северных войнах и основании Санкт-Петербурга («над Невой»).

Берберовой не откажешь в изощренности исторического мышления. В российской и советской историографии Мазепа традиционно представляется предателем, в то время как в украинской — национальным героем. Тема гетмана Мазепы, сподвижника Петра I, перешедшего на сторону Карла XII и после Полтавы бежавшего в земли Османской империи и там умершего, в свою очередь вводит в круг центральных тем стихотворения вопрос о национальных и политических приоритетах наций и индивидуумов в годы германско-советской войны, то есть предлагает к обсуждению вопрос о сотрудничестве с гитлеровской Германией. 

Входит ли в задачи Берберовой попытка самооправдания? Раздвигая обильные декорации истории, читатель стихотворения Берберовой может вспомнить и о легенде 1941 года, согласно которой Гитлер обещал подарить усадьбу Марьино генералу Гудериану за военные заслуги лета и осени 1941 года. Как раз в этом месте стихотворения «он» (Гитлер) выходит «в русское ненастье», а Берберова решается на артикуляцию возможности не-победы или даже поражения Третьего рейха: «Или старухи дадут ему?/ Иль подведут его под нож другого»? Другой — конечно же Сталин в этом противостоянии фюреров/вождей. В мифопоэтической перспективе, возможность того, что нож судьбы перейдет из рук ведьм в руки Гитлера или Сталина есть нарушение внутренней логики мифа, которой следует Шекспир в «Макбете». В этой связи особенно интересны строки «Или умчат его отсель в изгнанье?/ Иль в клетке повезут в Париж развратный <…>», которые в «Заклинании» ещё не исключают полной победы Гитлера: «Или вселенную к его ногам / Положат?» Изгнание и клетка несомненно усиливают параллель с Наполеоном, Эльбой, и (невыполненным) обещанием, данным маршалом Нэем Людовику XVIII в марте 1815 года, — привезти Наполеона в Париж в железной клетке. 

В конце стихотворения, не называя Гитлера по имени, Берберова раскрывает карты. Здесь не просто «владыка мира», «тиран»/ (или «полководец»). «Тот, убоины не евший», то есть вегетарианец, это уже очевидным образом Гитлер. Обращение к Шекспиру с просьбой «помочь» (а в «Заклинании» — «благословить») — «скорей закончить этот путь кровавый» (а в «Заклинании» — «закончить путь великий и кровавый») это уж точно не траектория трагедийной смерти Макбета. 

В обоих вариантах стихотворения налицо историческое смятение и оппортунистическое метание Берберовой. А потому, как это часто бывает у Берберовой, здесь зашифрована амбивалентная авторская позиция. Весь «Курсив» построен на этом приёме. На одной чашке весов — отвращение к Гитлеру и к гитлеризму как апофеозу национал-социализма бюргеров (даже если вынести за скобки меняющееся восхищение мощью Германии и растущее знание о Шоа). На другой — ненависть к Сталину и сталинскому террору, который на конец 1942-го и начало 1943-го задевал Берберову в большей степени, чем оккупация Франции и депортации евреев — вспомним псевдо-апологетические слова Бориса Зайцева о том, что «нравились сила, дисциплина, мужество» и «предпочитала русских евреям и русские интересы ставила выше еврейских». Не потому ли Берберова не была готова к сокрытию всех вариантов своего стихотворения? Не потому ли Берберова надеялась, что со временем её половинчатая позиция будет понята и оценена как более адекватная тем историческим обстоятельствам, в которых она оказалась и побежденной, и победительницей, и хранительницей памяти и «мёртв<ой> орлиц<ей>» поэзии. 

Олег Будницкий полагает, что, «симпатии <Берберовой> к тогдашним победителям остались, по-видимому, вполне платоническими». Как перевести этот вердикт с языка смешанных метафор? Или это невозможно именно потому, что речь идет о пересечении публичного поведения и мыслей вслух? О жестах коллаборационизма, а не поступках, действиях коллаборациониста? Так или иначе, в свете генеративной антропологии Эрика Ганса можно предположить, что стихотворение «Шекспиру» (и его вариант «Заклинание») являет собой сложный случай перехода от жеста духовного коллаборационизма к тексту литературного коллаборационизма. 

По словам Винокуровой, из «Черной тетради» «были тщательно убраны записи, в которых содержался хотя бы малейший намек на то, что недруги Берберовой станут называть ее “гитлеризмом”». Это не совсем так, и местами совсем не так. В последней главе «Курсива», «Не ожидая Годо», Берберова опять намекает на свой собственный духовный коллаборационизм и в то же время отводит от себя обвинения и слухи: «А люди? Где были они? <…>. Одни были замешаны в работе с немцами, и о них никто больше не слышал, среди них были активные — которых судили, и пассивные — которых отстранили и предали забвению».

Преподаватели и профессора с запятнанным или полным лакун прошлым окружали Берберову в университетской среде, особенно после после успешного запуска Спутника в 1957 году и взрыва русистики в США и Канаде. Среди них были поэты и издатели, литературоведы с мировым именем — Юрий Иваск, Борис Филиппов (Филистинский), Виктор Террас. В Йельском университете, где пишущий эти строки учился в докторантуре, бывшие «дипишники», ушедшие с немцами из оккупированных советских территорий, работали бок о бок с бывшими узниками нацистских концлагерей (Эдвард Станкевич) или же польскими евреями, выжившими в СССР в годы войны (Александр Шенкер). В 1959-1963 годах в Йеле Берберова преподавала на одной кафедре с такой одиозной фигурой как Владимир Соколов (Самарин), который печатал антисемитские статьи в орловской оккупационной газете «Речь» и был в 1988 году лишен гражданства США. В течение многих лет близким коллегой Берберовой по кафедре славянских языков и литератур в Принстоне был Герман Ермолаев, известный шолоховед и специалист по истории советской цензуры. С конца 1944-г года Ермолаев воевал на севере Италии (во Фриули) в составе казачьих войск походного атамана Доманова. Что стихотворение «Шекспиру» Берберовой по сравнению с целыми досье антисемитской пропаганды на оккупированных территориях или службой в немецкой военной форме!?

В «Черной болезни» Берберова завершила фикциональный проект, посвященный годам немецкой оккупации и послевоенному парижскому периоду. При этом в «Черной болезни» полностью отсутствует мотивированность переезда героя в Америку. О герое вообще почти ничего не известно — ни о его юности в России, ни о его жизни русского эмигранта во Франции. За исключением упоминания смерти жены и описания бомбёжки, из которого при первой публикации выпал ключевой эротический пассаж, в повести отсутствует информация о прошлом Евгения Ивановича. Поэтому мы только домысливаем, что же скрывает и о чём умалчивает берберовский квазиавтобиографический герой.

 «Курсив мой» был написан Берберовой уже после разрыва с Журно и с европейским прошлым, в котором оставались благополучные годы оккупации, послевоенные годы лишений и больших перемен, травля и бегство в Америку. В отличии от «Черной болезни» «Курсив» стал для Берберовой проектом нормализации того, что происходило в годы оккупации — книгой самооправдания, умолчания и освобождения.

Если в «Курсиве» очевидно молчание Берберовой об обвинениях в коллаборационизме и о многолетних любовных отношениях с Миной Журно, то в «Черной болезни» психологическим фоном для урбанических американских фантазий героя Берберовой служит его нежелание или неспособность говорить о годах оккупации и маскировка собственной квирности.

 

Уран и Нептун

В последней главе «Курсива» дается оправдание отъезда из Франции как попытки внутреннего освобождения — в духе первых глав Экклезиаста: «Есть время тайн и умолчаний, и есть время признаний». Потом Берберова добавляет: «Я воспользовалась свободой выбора: остаться или уехать, и я уехала навсегда». За первые восемь лет в Америке, до устройства на кафедру славянских языков и литератур Йельского университетв в 1959 году, Берберова-новоиммигрантка сменила множество работ, среди которых для контекста рассказа «Черная болезнь» особенно важны служба секретарем у некой эксцентричной нью-йоркской филантропки, названной в «Курсиве» «Миссис Тум», и знакомство с Александрой Толстой и работа в Толстовском фонде в 1951-1953 годах. 

 

Запись о Берберовой (Makeef-Berberoff, Nina) в списке пассажиров лайнера Либертэ, прибывающих в Нью-Йорк 10 ноября 1950. The Statue of Liberty-Ellis Island Foundation

 

Путешествия Берберовой по Америке 1950-х годов своей фактурой и вниманием к социальным и идеологическим вопросам выстроены в стейбекском ключе (книга «Путешествие с Чарли в поисках Америки» были опубликована в 1962-м). Но по самому методу конструирования пространства перехода из реальности в иномирье путешествия Берберовой ориентированы именно на Набокова: «О Чикаго я написала в моем рассказе “Черная болезнь”. Чикаго для меня — потому что я не жила в нем, а только была проездом — остался городом фантастических перспектив, роскоши и нищеты, элегантности и грязи, удушающей вони и нежного запаха цветов в парке, у набережной. <…> Я могла бы начертить дугу, спираль, круг, вписанный в круг треугольник или прямоугольник, чертя рисунок на карте, где я мчалась ранними утрами по дорогам Миссури, Кентукки, Вирджинии <…>», — это из последней главы «Курсива». «Вписанный в круг треугольник» и «спираль» указывают на источники Берберовой в прозе Набокова. В первой главе «Дара»: «В дневниковых своих заметках Яша метко определил свои взаимоотношения его,  Рудольфа и Оли как “треугольник, вписанный в круг”». В автобиографии Набокова Conclusive Evidence (будущей Speak, Memory), которую Берберова судя по всему узнала по русскоязычной версии «Другие берега», частично печатавшейся в «Новом журнале» и выпущенной Издательством имени Чехова в 1954-м году, в начале 14 главы англоязычного и 13 главы русскоязычного варианта мы сталкиваемся с известной формулировкой: “The spiral is a spiritualized circle. In the spiral form, the circle, uncoiled, has ceased to be vicious; it has been set free” («Спираль-одухотворение круга. В ней, разомкнувшись и высвободившись из плоскости, круг перестает быть порочным».) Вот мы и оказались у дверей берберовской Набоковианы, которые надеемся раскрыть в будущей книге о первых двух американских декадах Берберовой.

Почему герой Берберовой оказывается именно в Чикаго? Это город уникальной модернистской архитектуры. И, быть может, самый иммигрантский город Америки, в котором особенно ярко представлены выходцы из славянских пространств. Разумеется, Людмила Львовна осознает, что участвует в сотворении не исторического Чикаго, а воображаемого урбанического пространства, которое противопоставлено лиминальному пространству послевоенного Парижа. Неудивительно, что приезд Евгения Петровича в реальный город Чикаго, а не в фантастический город, сотворенный им совместно с Людмилой Львовной, вызывает приступ острой тоски и чувство безысходности: «Не могу изжить этой чёрной болезни, не могу воскреснуть. Со дня ее смерти прошли миллионы лет, я лечу неизвестно куда, я кружусь, я живу в местах, в которые как будто и не приезжал. И я тоже ничего не отражаю. (В ней было все, что мне было дорого в нашей солнечной системе, а все остальное были Уран и Нептун.)»

Осознание неспособности забыть прошлое в «Черной болезни» отзывается воспоминаниями о пережитой «катастрофе» — а не просто трагедии. Мы уже приводили пассаж, за которым в опубликованном в «Новом журнале» тексте «Черной болезни» следует купюра, восстановленная Берберовой в 1980-е годы. Мы можем только догадываться, о какой катастрофе (о каких катастрофах?) идет речь.

Концовка «Черной болезни» созвучна с установкой «Курсива» на преодоление прошлого: «…надо принимать решения, двигаться, приспособляться, надо выдумывать города, и людей, и всякие истории, и свою собственную жизнь…» В тексте «Черной болезни» названия планет Уран и Нептун повторяются три раза. Эхо загадочной фразы «всё остальное были Уран и Нептун» слышится в концовке повести. Последнее предложение повести следует за утверждением, одновременно подтверждающим правоту Людмилы Львовны («никакого Дружина нет и не было»), но и отрицающем её («Я лучше буду вечерами ходить по улицам и искать Дружина, должен же он где-нибудь быть!»). Герой Берберовой так заключает свой рассказ: «И я люблю впечатления, мне от них легче на душе делается, а ведь каждый человек хочет, чтобы у него было легко на душе. Чего только не сделаешь для этого! Особенно когда есть страшок — добрые люди — самому стать скоро чем-то вроде Урана или Нептуна».

«Приспособиться к катастрофе»? Стать «чем-то вроде Урана или Нептуна»? О чем это говорит Берберова устами своего привилегированного героя? Уран и Нептун — две самые дальние и недосягаемые из больших планет солнечной системы. Нептун (Посейдон у древних греков) — бог морей и потоков в древнеримской мифологии. В астрологии Нептун: покровитель мира снов, создатель фантазий и управитель фобий, способный гипертрофировать мировосприятие. Уран (Целум у римлян) в древнегреческой мифологии олицетворение неба, представитель самого древнего поколения богов, произведенный на свет Геей (Землёй) — и в совокуплении с Геей  — отец титанов и богов-титанов. В астрологии Уран — планета, отвечающая за обновления и спонтанность. Под ее влиянием человек пересматривает свое отношение к обыденным представлениям, испытывает перемены участи. 

При этом трудно не обратить внимание на ауру терминов «уранизм» и «уранист», которые возводят к диалогам Платона, но были введены в обиход современной культуры Карлом Генрихом Ульрихсом в серии книг «Исследование загадки любви между мужчинами» (1864-1865). Ульрихс разработал тройную классификацию: сексуальная ориентация (влекомые к мужчинам, бисексуалы, влекомые к женщинам); предпочтительное сексуальное поведение (пассивные, без предпочтений, активные); гендерные характеристики (женский, средний, или мужской). Ульрихс полагал, что гомосексуалы не являются ни мужчинами, ни женщинами, а представляют собой третий пол. Таких людей Ульрихс называл «уранами» — «урнингами» (Urning) и «урниндами» (Urningin). В «Посмертных диалогах» Берберовой, о которых мы говорили выше, особенно заметны отголоски теории Ульрихса.

Что же происходит с героем Берберовой в фантастическом, анти-утопическом Чикаго? Уход героя в фантастический мир иллюзий, страхов и фобий или в мир обновления? Вступление в мир творчества и искусства, который есть одновременно и мир квирности? 

В «Черной болезни» Берберова подвергает любовно-романтическое, историческое и литературное прошлое разного рода фикциональным трансформациям. Страницы прошлого стираются или затеняются. Мужчины становятся женщинами, гомосексуалы гетеросексуалами, квирность дается намеками и полутонами. Разумеется, «Черная болезнь» — повесть о любви, скорби и ностальгии. Менее очевидно то, что в самом центре повествования Берберовой — дилемма сокрытия порочащего политического прошлого и утаивания тайной жизни сердца на фоне явной, публично заявленной, стабильно-цисгендергой идентичности.

 

Вместо заключения: Сотворение прошлого

Заметим, что в послевоенной Америке героям Берберовой отпущены грехи бывших коллаборационистов. Повоенное прошлое оставлено позади в Европе. «Черная болезнь» фиксирует послевоенный вариант классического американского иммигрантского сценария новой жизни, в котором порочащие события стираются или изымаются из прошлого нового американца. (Вспомним, что еще в «Преступлении и наказании» Свидригайлов предлагает Раскольникову бежать в Америку и начать с начала.) Начать с начала, но какой ценой? По сравнению с послевоенной Западной Европой, и особенно с Франций и Италией, Америка 1950-х гораздо более консервативна с социально-нравственной и правовой точки зрения. В 1950-е годы, когда Берберова становилась американкой и писала свои лучшие вещи, квиры в американском мейнстриме жили тайной жизнью — из эмигрантов поколения Берберовой это Юрий Иваск, Игорь Чиннов, Георгий Кочевицкий (третий муж Берберовой), и многие другие. Тайной жизнью сердца в эти годы жила и сама Берберова. В Америке можно избавиться от «черной болезни», обрести не только новое настоящее, но и новое прошлое. Об этом новом, обретенном — сотворенном — прошлом, в котором нет ни любви, ни коллаборационизма, с ужасом и облегчением думает оказавшийся в Чикаго герой Берберовой.

 

Ричард Аведон. Портрет Нины Берберовой. Нью-Йорк, 9 декабря 1992. The New Yorker, 25 октября 1993

 

Пишущий эти строки зимой и ранней весной 1993 года несколько раз беседовал с Берберовой о Набокове и Бунине. У Берберовой был молодой, построенный на резких подъемах интонации, эмоциональный голос человека, который многое повидал и испытал на собственном опыте, но при этом не потерял интерес к другим людям. «Вы приезжайте ко мне в Филадельфию, я вам всё расскажу», — предложила Берберова. «Вы рано утром сядете в поезд, к полудню будете в Филадельфии. Тут есть один приятный ресторан, там для меня всегда держат столик. Мы с вами посидим, я вам все подробно расскажу». Я тут же вспомнил мою любимую «Черную болезнь»: «В воскресенье мы всегда вместе обедали. Я ждал ее, и мы отправлялись на угол, там у нас был “cвой” столик в маленьком ресторане, где толстая подавальщица приносила нам наши порции, напевая что-то, и куда приходил гармонист, седой венгр, и играл, сидя на табурете, который ему выносил сам хозяин». В марте 1993 года у Нины Николаевны Берберовой случилось кровоизлияние в мозг. Её не стало 26 сентября 1993 года.

Теперь, много десятилетий спустя, догадки о духовном и литературном коллаборационизме Берберовой почти перестали бередить рассудок, особенно если лишний раз не перечитывать последние главы «Курсива» и стихи Берберовой 1940-х – 1960-х годов. А чёрно-алмазная проза первого американского десятилетия Нины Берберовой все ещё не оценена по достоинству. 

 

Приложение: стихотворение Нины Берберовой «Шекспиру»

Шекспиру

О, гений Страдфордский, явись! Вернись
Туда, где Авон всё влачит туманы,
Где прежнего величья мужи полны,
И строгости, и мудрости седой,
И где не ждут тебя, как и не ждали
В шестнадцатом столетье. В мир шагни
В брабантских кружевах, в камзоле старом,
В ботфортах, стоптанных на всех подмостках.
Ты некогда был королей любимцем,
Шутом и богом дикарей вельможных.
Три ведьмы шепчут, шепчут и прядут.
Тобой рожденные, тебя вернуть
Пытаются в тот грозный час, когда
Бирнамский лес идет на Донзинан,
И зыблются Полесские болота,
И радуга над Волгою повисла,
И где-то, между Ильменем и Доном,
Владыка мира смотрит в очи року.

Они легли, миллионы, легионы,
С костьми, ещё татарскими, мешаясь,
С литовскими, с французскими костьми,
Там, где когда-то ― Куликово поле,
Полтавская, широкая равнина,
Там, где когда-то, над Невой, в Европу
Блеснул очами первый император.
Они легли, и более не встанут.
Им сладко спать в объятьях половецких,
Им хорошо с полками Гедимина,
Со старой гвардией Наполеона.
Над ними зашумит, о, скоро, скоро,
Российский хлеб… 
        Но тот, кто век потряс,
Тот без тебя окончить жизнь не может.
О, гений Страдфордский, сойди к нему,
Введи его в твой сонм судеб ужасных
И научи последнему призванью!
Три ведьмы шепчут, шепчут и прядут.
Нить так тонка, а шёпот так невнятен:
То курский лес шумит вокруг тирана
И гнет дубы, а пряжа всё бежит.
Не спится ночью во дворце ампирном,
Построенном еще при Александре,
Здесь варвар жил, в усах и орденах,
Здесь в восемнадцатом году пытали,
А в тридцать первом ― строили больницу.
Теперь паркеты мохом поросли,
Со стен штофных ещё глядят портреты
Красавиц с азиатскими глазами,
А лес шумит. 
      И вот выходит он
В ненастье русское, послушать бурю:
Или старухи нож дадут ему?
Иль подведут его под нож другого?
Или умчат его отсель в изгнанье?
Иль в клетке повезут в Париж развратный,
Как зверя? Нить из темноты во тьму
Бежит, и век двадцатый нам не внятен:
Трагедия сердец не потрясает,
Поэзия, как мертвая орлица,
Лежит во прахе, музыка молчит,
Любовь не жжёт, и мысль оскудевает.
Лишь кровь течёт. Есть кровь. Мы все в крови.
Вода в крови, земля в крови, и воздух
В крови. И тот, убоины не евший
Всю жизнь, как мы, стоит по грудь в крови.
О, гений Страдфордский, о, дух могучий,
Ты кровь любил, приди же, помоги
Скорей закончить этот путь кровавый!

1942. Париж

 

Источники

Архивные материалы 

The Nina Berberova Papers. Beinecke Rara Book and Manuscript Library, Yale University.

The Nina Berberova Collection. Beinecke Rara Book and Manuscript Library, Yale University.

The Papers of Ivan Bunin and Vera Muromtseva-Bunina. Leeds Russian Archive, University of Leeds.

Boris I. Nicolaevsky Collectiion. Hoover Institution Archive, Stanford University.

Boris Konstantinovich Zaitsev Papers. Bachmeteff Archive of Russian and East History & Culture, Columbia University.

 

Метрические и архивные сведения о Мире Журно (Жерминаль Шранс)

Germinale Clemence Schrans // Registres numérisés des registres d’état civil du Nord. Roubaix. 1914-01-01—1914-07-14. https://archivesdepartementales.lenord.fr/ark:/33518/9w4r2cxhf3q8

Germinale Schrans (Germinale Clemence Schrans) née le 28 avril 1914 // Acte de naissance à Roubaix (59100) pour l’année 1914. https://www.acte-de-naissance.fr/acte-de-naissance-roubaix-1914

Germinale Schrans, dite Mina Journot // Le Monde. 2001. 19 September. https://scholar.lib.vt.edu/InterNews/LeMonde/issues/2001/monde.20010919.pdf

Journot, Jean Aimé. 19/09/1916 – 29/05/2007 // Décès en France. https://www.deces-en-france.fr/resultats/17602206-journot-jean-aime

Journot, Jean Aimé // ArchivesOuvertes. https://www.openarchieven.nl/ins:a9dc20e7-b24a-6f20-a308-8977b8248aae

Madame Germinale Schrans 1914-2001 // Libra Memoria. 2001. 8 September.

Mme SCHRANS Germinale Clemence. Née le 28/04/1914 – Décédée le 08/09/2001 // https://www.deces-en-france.fr/resultats/14458837-schrans-germinale-clemence

 

Литература 

Аронсон 1948 — Аронсон Г. «Парижский вестник». Прогитлеровский орган на русском языке (опыт характеристики) // Новый журнал. 1948. Кн. 18. С. 330—341.

Белобровцев, Демидова 2022 — Нина Берберова — Галина Кузнецова: Переписка 1920-х – 1960-х годов / Подготовка текстов и комментарии И.З. Белобровцевой, О.Р. Демидовой. М.: ИМЛИ РАН; Издательство Дмитрий Сечин, 2022.

Берберова 1953 — Берберова Н. Большой город // Новый журнал. 1953. Кн. 32. С. 68-80.

Берберова 1958а — Берберова Н. Памяти Шлимана // Мосты. 1958. Кн. 1. С. 88-106.

Берберова 1958б — Берберова Н. Мыслящий тростник // Новый журнал. 1958. Кн. 55. С. 11-49. 

Берберова 1959а. — Берберова Н. Набоков и его «Лолита» // Новый журнал. 1959. Кн. 57. С. 92-115.

Берберова 1959б — Берберова Н. Черная болезнь // Новый журнал. 1959. Кн. 58. С. 34-82.

Берберова 1961а — Берберова Н. Конец Тургеневской библиотеки // Новый журнал. 1961. Кн. 63. С. 157-161.

Берберова 1962б — Берберова Н. Страшный суд // Новый журнал. 1962. Кн. 69. С. 35-46.

Берберова 1962с — Берберова Н. Маленькая девочка // Мосты. 1962. № 9. С. 48-104.

Берберова 1967 — Берберова Н. Курсив мой: Автобиография // Новый журнал. 1967. Кн. 87. С. 30-63.

Берберова 1972 — Берберова, Н. Курсив мой. Автобиография. München: Wilhelm Fink Verlag, 1972.

Берберова 1983 — Берберова, Н. Курсив мой. Автобиография в двух томах. 2 изд., испр. и доп. Нью-Йорк: Russica Publishers, 1983.

Берберова 1984 — Берберова, Нина. Стихи. 1921-1983 / Послесловие А. Сумеркина. Нью-Йорк: Russica Publishers, 1984.

Берберова 1989 — Берберова Н. 67 лет спустя. <Выступление в Центральном Доме литераторов в Москве в 1989 г.> // Советское телевидение. 2001. https://www.youtube.com/watch?v=z3R0hVZ4d7Y

Берберова 1994 — Берберова, Н. Рассказы в изгнании. М.: Издательство имени Сабашниковых, 1994.

Берберова 2001 — Берберова, Н. Курсив мой. Автобиография / Вступ. ст. Е. Витковского, коммент. В. Кочетова, Г. Мосешвили. М.: Согласие, 2001.

Будницкий 1999 — Будницкий О. «Дело» Нины Берберовой // Новое литературное обозрение. 1999. № 39. С. 141-173.

Будницкий 2002 — Будницкий О. Неладно что-то в «городе Энн» // Звезда. 2002. № 7. С. 234-235.

Винокурова 2023 — Винокурова И. Нина Берберова: известная и неизвестная. Бостон; Спб.: Academic Studies Press; Библиороссика, 2023.

Гуль 1970 — Гуль Р. Рец. на кн. N. Berberova. The Italics Are Mine // Новый журнал. 1970. Кн. 99. С. 283-292.

Карпов 2014 — Карпов В. К Днепру // Генерал армии Черняховский. М.: Вече, 2014. https://military.wikireading.ru/14008

Ковалёв 2009 — Ковалёв Б. Коллаборационизм в России в 1941–1945 гг.: типы и формы. Великий Новгород: НовГУ им. Ярослава Мудрого, 2009. https://web.archive.org/web/20111108131844/http:/mion.novsu.ac.ru/gev/pub/Kovalev_2009.pdf

Коростелёв, Морозов 2019 — Коростелёв О., Морозов С.. сост. И.А. Бунин. Новые материалы и исследования. Кн. 1.  М.: ИМЛИ РАН, 2019.

Иваск 1953 — На Западе. Антология русской зарубежной поэзии / Сост. Ю. Иваск. Нью-Йорк:  Издательство имени Чехова, 1953. 

Неосторожная езда. Вместо хроники // Честный слон. 1945. 31 марта. С. 3.

Полонский 1945 — Полонский Я. Сотрудники Гитлера // Новое русское слово. 1945. 29 марта.

Раевская-Хьюз 2001 — Встреча с эмиграцией. Из переписки Иванова-Разумника 1942-1946 годов / Публ., вступ. статья, подг. текста и коммент. О. Раевской-Хьюз. М.; Париж: Русский Путь, YMCA-Press, 2001.

Рощин 2015 — Рощин Н. Парижский дневник / Сост., ред. и предисл. Л.Г. Голубева. М.: ИМЛИ РАН, 2015.

Ронен 2001а — Ронен О. Берберова (1901-2001) // Звезда. 2001. № 7. 213-220.

Ронен 2002 — Ронен О. В редакцию «Звезды» // Звезда. 2002. № 7. С. 235.

Ростова 2016 — «Вера жена Бориса»: дневники Веры Алексеевны Зайцевой, 1937-1964 / Сост., подг. текста, коммент. О. Ростовой. М.: Дом-музей Марины Цветаевой, 2016.

Струве 1996 — Струве Г. Берберова // Русская литература в изгнании. Третье изд., испр. и дополн. / Под ред. Б.В. Кудрявцева и К.Ю. Лаппо-Данилевского. Париж; Москва: YMCA Press, Русский путь, 1996. С. 196-197.

Сумеркин 1984 — Сумеркин, А. Послесловие // Берберова Нина. Стихи. 1921-1983. Нью-Йорк: Russica Publishers, 1984.

Толстой 2021 — Толстой И. Неизвестная Берберова. <Беседа с И. Винокуровой> // Радио Свобода. 2021. 30 августа. https://www.svoboda.org/a/neizvestnaya-berberova/31433499.html

Толстой 2023 — Толстой И. Известная и неизвестная Берберова.  <Беседа с И. Винокуровой> // Радио Свобода. 2023. 11 июня. https://www.youtube.com/watch?v=Wobg6Q4xgUs

Шраер 1998 — Шраер М. Последний русский классик на пороге столетия. Посмертный портрет Леонида Леонова // Литературное обозрение. 1998. № 4 (270). С. 40-50. Испр. и дополн. вариант: Предсмертный портрет Леонида Леонова // Этажи. 2016. 21 марта. https://etazhi-lit.ru/publishing/literary-kitchen/271-predsmertnyy-portret-leonida-leonova.html

Шраер 1999a — Шраер М. О концовке набоковского «Подвига» // Литературное обозрение. 1999. № 2. С. 57-62

Шраер 1999б — Шраер М. Игрушка: записки об Игоре Чиннове // Дружба народов. 1999. № 11. С. 199-220.

Шраер и др. 2010 — Переписка И.А. Бунина и Н.Н. Берберовой (1927-1946) / вступ. статья М. Шраера, публ. М. Шраера, Я. Клоца, Р. Дэвиса // И.А. Бунин. Новые материалы. Выпуск 2. М.: Русский путь, 2010. С. 8-110.

Шраер 2023 — Шраер М. Бунин и Набоков. Ученичество — мастерство — соперничество. 1917-1977. 4-е изд., расширенное и дополненное. М.: Альпина нон-фикшн, 2023.

Элиот 1962 — Элиот Т. Пять стихотворений / Пер. Нины Берберовой // Новый журнал. 1962. Кн. 68. С. 13-25.

Юрьенен 2004 — Юрьенен С. Поверх барьеров — европейский выпуск // Радио Свобода. 2004. 16 мая. https://archive.svoboda.org/programs/otbe/2004/otbe.051604.asp

 

Avedon 1993 — Avedon Richard. Nina Berberova, photographed by Richard Avedon in New York City. December 9, 1992 // The New Yorker 1993. 25 October. P. 95.

Barker 1989 — Barker, Murl. The Short Prose of Nina Berberova // Russian Literature Triquarterly. 1989. No. 22. P. 239-254.

Berberova 1947 — Berberova, Nina. Alexandre Blok et son temps. Suivi d’un choix de poèmes. Paris: Éditions de Chêne, 1991.

Berberova 1948 — Berberova, Nina. Tchaïkovsky. Histoire d’une vie solitaire / tr. Nina Berberova et Mina Journot. Paris: Egloff, 1948.

Berberova 1969 — Berberova, Nina. The Italics Are Mine / tr. Philippe Radley. New York: Harcourt, Brace & World, 1969.

Berberova 1989 — Berberova, Nina. Le Mal noir / tr. Luba Jurgenson. Arles: Actes Sud, 1989.

Berberova 1991a — Berberova Nina. Alexandre Blok et son temps. Biographie. Arles: Actes Sud, 1991.

Berberova 2001b — Berberova, Nina. The Tattared Cload and Other Stories / tr. Marian Schwartz. New York: New Directions, 2001.

Buck 1993 — Buck, Joan Juliet. Nina Berberova // The New Yorker. 1993. 25 October. P. 94.

Dostoïevski 1947 — Dostoïevski, Fedor. L’Eternel mari / tr. Nina Berberova et Mina Journot. Paris: Éditions de Chêne, 1947.

Eisenhower 1954 — Eisenhower, Dwight D. Memorandum of Disapproval of a Bill for the Relief of Nina Makeef, Also Known as Nina Berberova. 1954. 24 August. https://www.presidency.ucsb.edu/documents/memorandum-disapproval-bill-for-the-relief-nina-makeef-also-known-nina-berberova

Frank 2018 — Frank, Siggy. A Scandal in Letters: Nina Berberova and the Nazi Occupation of France // The Russian Review. 2018. No. 77 (October 2018). P. 602-620.

Gans 1985 — Gans E. The End of Culture: Toward a Generative Anthropology. Berkeley: University of California Press, 1985.

George Kochevitsky, Concert Pianist, 90 // The New York Times. 1993. 13 August.

Galerie Louis Carré et Cie // https://www.comitedesgaleriesdart.com/en/galeries/galerie-louis-carre-et-cie/

Germinale Schrans, dite Mina Journot // Le Monde. 2001. 19 September. https://scholar.lib.vt.edu/InterNews/LeMonde/issues/2001/monde.20010919.pdf

Groz 2021 — Groz, Zachary. When Yale Harbored a Nazi // The New Journal. 2021. 23 September. https://thenewjournalatyale.com/2021/09/when-yale-harbored-a-nazi/ 

Groz 2023 — When Yale Harbored a Nazi, Part 2 // The New Journal. 2023. 20 February. https://thenewjournalatyale.com/2023/02/when-yale-harbored-a-nazi-part-2/

Hoffmann 1968 — Hoffmann, Stanley. Collaborationism in France during World War II // The Journal of Modern History. 1968. Vol. 40, No. 3. P. 375–395.

https://www.congress.gov/82/crecb/1951/09/17/GPO-CRECB-1951-pt9-3.pdf

Junker 2012 — Junker, Ida. Le monde de Nina Berberova. Paris: L’Harmattan, 2012.

Kaplan 2001 — Kaplan, Alice. The Collaborator: The Trial and Execution of Robert Brasillac. Chicago: University of Chicago Press, 2001.

Khazan & Weissblei  2022 — Khazan, Vladimir, Weissblei, Gil. “As a Seal Upon My Heart”: The Life and Fate of Rachel Ginzberg, Daughter of Ahad Ha’Am. Jerusalem: The Hebrew University of Jerusalem, 2022.

Kochevitsky 2010 — Kochevitsky, George. Memoirs of a Piano Pedagogue. Produced by Albert Squillance. New York: Primavera Books, 2010.

Krahulik 2006 — Krahulik, Karen Christel. Cape Queer? A Case Study of Provinceton, Massachusetts // Journal of Homosexuality. 2006. 52.1/2. P. 185-212.

Lemmes 2008 — Lemmes, Fabian. Collaboration in Wartime France, 1940-1944 // European Review of History. 2008. 15.2. P. 157-177.

Ljunggren 2020 — Ljunggren Magnus. “My Dear, close and distant friend”: Nina Berberova’s Letters to Sergej Rittenberg (1947–1975). Gothenburg: University of Gothenburg; Slavica Gothonburgensia, 2000.

Maison Louis Carré. History // https://www.maisonlouiscarre.fr/mlc/en/history/

Makeeff-Berberoff, Nina. Passenger ID 12040678840, Frame 1248, Line number 15, Ship Name Liberte, Arrival Date 19 November 1950. https://heritage.statueofliberty.org/passenger-details/czoxMzoiOTAxMjA0MDY3ODg0MCI7/czo4OiJtYW5pZmVzdCI7

Margoline 1949 — Margoline Jules. La condition inhumaine. Cinq ans dans les camps de concentration Sovietiques / tr. Nina Berberova et Mina Journot. Paris: Calmann-Lévy, 1949.

Margolin 2010 — Margolin J. Voyage au pays des Ze-Ka / tr. Nina Berberova et Mina Journot. Révisée et complétée par Luba Jurgenson. Paris: Le Bruit du temps, 2010.

Nina Berberova, H.R. 692 // Congressional Record—House. 1954. 24 August. https://www.senate.gov/legislative/vetoes/messages/EisenhowerDD/hr7774-100-CongRec-7774.pdf

Nyssen 1988 — Nyssen Hubert. L’editeur et son double. Carnets. Arles: Actes Sud, 1988.

Nyssen 1990 — Nyssen Hubert. L’editeur et son double. Carnets — 2. Arles: Actes Sud, 1990.

Nyssen 1997 — Nyssen Hubert. L’editeur et son double. Carnets — 3. 1989-1996. Arles: Actes Sud, 1997.

Peterson 2001 — Peterson, Nadya L. The Private “I” in the Works of Nina Berberova // Slavic Review. 2001. Vol. 60, no. 3. P. 491-512.

Riding 2010 — Riding, Alan. And the Show Went On: Cultural Life in Nazi-Occupied Paris. New York: Alfred A. Knopf, 2010.

Rischin 1996 —Rischin, Ruth. “C’est moi qui souligne”: Nina Berberova and France» // Paper Delivered at the 26th Conference of American Association for the Advancement of Slavic Studies (AAASS). Boston, 1996.

Rischin 2001 — Rischin, Ruth. Her Red Sedan / Three Pieces // From the Other Shore: Russian Writers Abroad Past and Present. 2001. Vol. 1. P. 85-88.

R.G. 1950 — R.G. La Condition inhumaine par Jules Margoline (traduit par N. Berberova et Mina Journot) // France-Soir. 1950. 15 February.

Saxon 2019 — Saxon, Jamie. Herman Ermolaev, one of the foremost scholars of Soviet literature, Dies at 94 // Princeton University Office of Communications. 2019. 16 January. https://www.princeton.edu/news/2019/01/16/ermolaev-one-foremost-scholars-soviet-literature-dies-94

Shrayer 2007 — Shrayer, Maxim D. Vladislav Khodasevich // Shrayer, Maxim D., ed. An Anthology of Jewish-Russian Literature: Two Centuries of Dual Identity in Prose and Poetry. Vol. 1: 1801-1953. Armonk, NY: M.E. Sharpe, 2007. P. 185-186.

Karl Heinrich Ulrichs, Pioneering Gay Activist // The New York Times. 2020. 1 July. https://www.nytimes.com/2020/07/01/obituaries/karl-heinrich-ulrichs-overlooked.html

Stein 1933 — Gertrude Stein. The Autobiography of Alice B. Toklas. 1933. New York: Harcourt, Brace & Company.

Stimpson 1992 — Stimpson, Catharine R. Gertrude Stein and the Lesbian Lie // American Literary Autobiography: Fea(s)ts of Memory / ed. Margo Culley. Madison: University of Wisconsin Press, 1992. P. 152-166.

Ulrichs 1864 — Ulrichs, Karl Heinrich. Forschungen über das Räthsel der mannmännlichen Liebe. Leipzig: In Commission bei Heinrich Matthes in Leipzig, 1865. Project Gutenberg- DE. https://projekt-gutenberg.org/authors/karl-heinrich-ulrichs/books/forschungen-ueber-das-raethsel-der-mannmaennlichen-liebe-i-v/chapter/1

Yale Teacher Quits over Pro-Nazi Role // The New York Times. 1976. 31 September.

 

Благодарности

Ранние варианты этой работы были представлены в Венском университете (ноябрь 2024), Еврейском университете в Иерусалиме (май 2026), Берлинском университете имени Гумбольдта (май 2026) и Университете имени Адама Мицкевича в Познани (май 2026). Я благодарен коллегам, высказавшим ценные замечания при обсуждении моих докладов: Семёну Гольдину, Кире Долининой, Борису Ланину, Глебу Мореву, Федору Полякову, Димитрию Сегалу, Леоне Токер, Григорию Утгофу, Сюзанне Франк. Ирина Винокурова, Надя Петерсон, Мариан Шварц и Люба Юргенсон любезно откликнулись на мои вопросы, связанные с творчеством Берберовой. Большую помощь оказали сотрудники архивов: Ричард Дэвис (Русский архив в Лидсе), Мойра Фитцджеральд (Библиотека Байнеке) и Таня Чеботарёва (Бахметевский архив), а также сотрудники Galerie Louis Carré & Cie (Париж).

Copyright © 2025, 2026 by Maxim D. Shrayer. All rights reserved.

Texts by Nina Berberova copyright © by the Estate of Nina Berberova. Unpublished materials quoted with the permission of Actes Sud.