Записки юного врача
Меня держала за ноги земля,
Голая тяжелая земля
Леонид Фёдоров
Мой первый чужой дом, то есть место, где я жила вынужденно — трёхкомнатная квартира в панельном пятиэтажном доме в кардиологическим санатории, в 110-ти километрах к юго-востоку от города В., Лискинский район, куда была направлена по распределению (отменено после распада Советского Союза, возобновляется в современном российском законопроекте). «В форточку дуло» — это мягкое описание жилья молодого специалиста, отправленного на службу по разнарядке ВЦСПС. Отец не любил кланяться начальству, просто привёз меня и на своих «Жигулях» первой модели и донес до второго этажа мое нехитрое барахло, в том числе печатную машинку с широкой кареткой, которая досталась ему списанной из недр института, и пару лет уже поработала у нас дома (на первой семейной машинке с узкой кареткой для формата бумаги А-4 мать печатала десятипальцевым «слепым» методом диссертацию отца, заодно правила стилистику). После краткого осмотра моего жилья отец сразу же уехал. Посетить однокурсника, который стал моим начальником, чтобы обсудить рабочую судьбу дочери, отец считал ниже своего достоинства: упомянутый человек был откровенно туп. На машинке вечерами я перепечатывала нелегальный сборник Цветаевой, выданный на время товарищами, кое-что из Гумилева и Бродского. В окна дуло потому, что они были плохо пригнаны при застройке, бумажная заклейка и ватная прокладка не спасали. Каждая из молодых специалисток занимала свою комнату. Мне, как приехавшей чуть позже всех, досталась самая маленькая, но мне это даже нравилось: окно выходило на прекрасный сосновый лес, а не на унылые сараи, как у девочек, зимой я смотрела на медленные снегопады, зависая во времени и пространстве. Через дыры в сортирных трубах нас посещали крысы, пока мы не забили дыры цементом при помощи городских строителей, приехавших на возведение нового корпуса санатория. В каждой комнате размещалось по железной кровати больничного образца, с панцирной проваливающейся сеткой, к ним полагался санаторный матрац, пара подушек, набитых комками ваты, потрепанные временем и другими пользователями тонкие одеяла со скудным количеством шерсти в их составе. Постельное белье мы привезли с собой, как и по нормальному одеялу, из родительских домов. Девицы украшали стены своих комнат модной чеканкой (латунь на дереве) и открытками с киноактёрами, а я ничем не украшала, полагая, что аскетизм должен быть честным. Ещё нам полагалось по хлипкому платяному шкафу, тоже из мира санаторного фильма ужасов.
Рабочая суббота предполагала, что в город, к цивилизации, можно было отправиться только в обед после службы, на электричке, до неё — 4 километра пешком. Однажды на этом пути нас с девушками чуть не изнасиловали жители окрестных деревень. Как выглядели их быт и нравы, пришлось узнать благодаря дежурствам по «скорой» (в санатории предполагалась эта опция): невероятная грязь, неописуемая бедность. Простыни парня, в село которого я приехала по вызову (диабетический предкоматоз), были почти коричневыми, похоже, их не стирали никогда. Его мать то ли была нема, то ли не имела желания разговаривать с нашей бригадой, просто горестно кивала. Рядом с их домом стоял остов огромного собора, красный кирпич, конец ХIХ века, разрушенный, вероятно, в ходе революционной борьбы с религиозными предрассудками.
«Бывшее имение царского генерала Звягинцева, в 110 километрах к юго-западу от Воронежа», цитата из ежемесячного выступления главврача перед отдыхающими. Парк с дубами и липами, по аллее к небольшой реке Икорец, оставался великолепен, его не уничтожили. Два небольших здания старой усадебной застройки, эклектика конца XIX века, служили корпусами физиотерапии и хозяйственного хранения. Основной корпус усадьбы был снесен, на его месте располагались пятиэтажные советские корпуса санатория, куда молодым докторам каждый день надлежало являться к 8 утра. В первую неделю службы мы с товарками по распределению получили требование сдать паспорта в сейф администрации, ответили решительным отказом. Позже узнали, что старшие коллеги, исполнившие требование, не могли выехать из этого трудового концлагеря сомнительной комфортности без запроса и ответа главврача, чей крепкий частный дом располагался за высоким забором.
В этом доме мы с девицами по выходным (ездить на каждые в город В. было затратно для психики) принимали однокурсников, работавших по распределению в райцентре за 15 километров от нас. Парни добирались автобусом до перекрёстка на Ростовской трассе, дальше шли пешком, при везении ловили попутку. Привозили гитару и настойки пустырника, валерианы и боярышника, доступные им по рецептам, разводили кипяченой водой, это был год горбачевского алкогольного запрета. Однажды я съездила к другу, который служил терапевтом-интерном в упомянутом райцентре: чудовищное общежитие. На его фоне наш картонный дом выглядел почти нормальным.
Моя сожительница по квартире увлеклась инженером-строителем, взрослым дядькой, у которого хватило ума не переводить метафизические беседы в плотскую реальность. В лёгком подпитии он цитировал Гегеля и Платона, что вчуже не могло не вызывать уважения. Другая подруга, выпускница Витебского мединститута, жила в том же доме, в такой же хлипкой панельной трешке с тремя однокашницами. Она завела роман с архитектором, который руководил стройкой, года на три старше нас. После командировки он вернулся в город В., страсти к подруге не утратил, как и она, на выходные я повезла ее в свой дом. Главная мораль их краткого бурного романа такова. Он привёл её в главный городской ресторан при гостинице, оставил внизу у гардероба, отправился на второй этаж поинтересоваться наличием свободного столика (заказ заранее был невозможен). Когда спустился, обнаружил, что какой-то юноша пристаёт к его девушке. Реакция: «Молодой человек, с девушками надо знакомиться в библиотеках, а уж потом приглашать их в рестораны».
Третья витебская подруга была девственницей в свои 28 лет, мучилась этим обстоятельством, печально и настойчиво предъявляя нам для изучения залитые месячной кровью трусы. Полагала, что отсутствие половой жизни влияет на объем кровоистечения. Когда вернулась в родной город, нашла «нормального парня», о чём с гордостью сообщила электронной почтой. В ночных беседах в нашем тогдашнем доме её просвещал единственный мужчина в команде, выпускник Ростовского мединститута, на пару лет старше нас, рабфаковец. Он же сообщил, что неопределённые кокки, обнаруженные в гинекологических мазках, не являются следствием недавнего полового контакта и венболезни, а выступают маркером хронической инфекции.
Через год или полтора все упомянутые обитатели дома его покинули, предъявив администрации достоверные бумаги о запросах на такого-то специалиста из других медицинских учреждений, в других городах и домах, в паре случаев — в других странах (ныне их названия — Молдова и Беларусь).
Повторяющийся сон, который снится мне об этом месте: я до сих пор там работаю, с погодными деталями, зимними и летними, с топографией местности. Не могу понять, как отсюда выбраться, в этом квесте все дороги упираются в тупики. Это сны обреченности, хороших финалов у них нет.
Московские дома, съемные квартиры
Где тот свет, что страницы всегда освещал,
где тот ветер, что их шевелил?
Гр. Д.
Первые полгода после рабочего переезда в российскую столицу я жила у подруг. Блистательная сталинская трёшка R., советницы французского посольства по культуре, которую она снимала на последнем этаже, выходила окнами на храм Космы и Дамиана, и на крыши здания, где размещались редакции Conde Nast (Vogue и Gentlemen’s Quarterly), их работа завершена после российского вторжения в Украину, несколько подруг из редакций покинули Россию, одна из них — еще в 2014-м году.
Примечание: интерьеры Conde Nast стали мне известны через пару лет, в начале романа с Б., он служил там арт-директором, требовал моего присутствия во время подборки картинок и вёрстки. В церкви я крестилась после его см-ти, через обливание, у отца Георгия. Сатана был искренне изумлен, отходил с неохотой, с каким-то почти физическим усилием, мою тушку изрядно колбасило. Сёстры в церковной лавке рекомендовали нательный крест побольше, «как носили наши предки». На исповеди у отца Георгия я сказала, что любовников у меня было много, но каюсь в том, что никого из них не любила по-настоящему. Он одобрил эту еретическую формулировку, допустил к крещению и причастию. На его отпевании (работали священники трёх конфессий, помимо православных, католики и англикане) я ревела неостановимым потоком, молча, сжав зубы. Столь же грандиозное межконфессиональное отпевание видела во Львове, на похоронах Романа Виктюка в ноябре 2020 года, в соборе Св. Андрея, храм бернардинцев. Во время московских уличных протестов 2019 года итальянец Джованни, иеромонах Иоанн, впустил в храм Космы и Дамиана избиваемых ОМОНом.
Из подъезда R. через замысловатый и довольно романтичный двор — выход на Тверскую, напротив мэрии (знания позже пригодились мне при освещении народных протестов). Новый год, когда Ельцин объявил, что устал и уходит, мы с подругами встретили на Красной площади, с гражданами разных национальностей бывшей империи, они разбивали пустые бутылки из-под шампанского о брусчатку, помню хруст стекла под ногами, в снеговой каше, и продолжили отмечать в квартире R. Ее русскими предками по материнской линии были офицеры Белой армии, уходившие из Крыма, семейная история сохранила нарратив о закопанных в саду драгоценностях. Искать их R. не поехала, просто отправилась изучать страну предков. Мы фотографировали из другого её окна первомайские демонстрации на фоне рекламы бутиков (много красного цвета и на знаменах, и в необуржуазных витринах), устраивали интернациональные светские тусовки. Она завела роман с французским шансонье испанского происхождения, который приехал в Москву, заинтригованный сценическим имиджем Бориса Моисеева (ныне оба покойные). Сейчас R. служит дипломатом в Латинской Америке, последний раз мы виделись с ней и ее сыном от связи с певцом в Бухаресте, лет пять назад. Из ее квартиры я отправлялась пешком в бюро Радио Свобода, в том числе за полчаса до теракта в переходе на Пушкинской. Марио, директор Русской службы, оказался там через 20 минут после теракта, когда шел в контору, мы сели работать.
Однажды зимой я вышла из этого двора, посмотрела налево и увидела, что «утро красит нежным светом стены древнего Кремля» (рефлекторно всплыл советский текст). Это хорошая точка обзора. Почти из неё же, метров на 200 выше в сторону Белорусского вокзала, в последние дни февраля 2022 года я умственно обнаружила над Кремлем демона, похожего на китайскую маску, с мелкими цветными флажками. Смысл информации, поступившей в этот момент в мой мозг, состоял в том, что зло пробудилось, оно реально, имеет лицензию на убийство, но не имеет поддержки настоящих сил Ада. Природа его фальшива. Это умственное впечатление не отменяет дальнейших трагических событий вторжения России в Украину.
Первое видение о Красной площади состоялось в момент ее физического посещения в возрасте 26 лет (я приехала на стажировку в центр СПИД на Соколиной горе, занималась лабораторным скринингом новейшей для страны инфекции). Пришла вечером, после занятий. Освещение было выстроено грамотно уже в те годы, снизу на башни Кремля, собор Василия Блаженного, Лобное место, памятник Минину и Пожарскому. Прошла от ГУМа вниз до Васильевского спуска, к мосту, где много позже был убит Немцов. По этим стенам, по этой брусчатке текли реки крови, в ушах шелестели невидимые мёртвые голоса. Это не была проекция знаний о древней истории Москвы, предательницы сопредельных князей и воровки их ресурсов (общее место в истории России, как ее преподавали в университете города В., где я получала второе образование лингвиста). Само место заговорило со мной на своём скрытом языке, я покинула его почти в ужасе. С той поры с ироническим недоверием смотрела на зимний каток на площади и новогодние ярмарки, как на хлипкую декорацию, которая может быть легко сметена хтоническим ветром.
Вторая дружеская квартира располагалась на улице Сельскохозяйственная, метро Ботанический сад, однушка в 12-этажном панельном доме. Подруга институтских времён Т. предоставила временный диванчик и психотерапию для провинциалки, осваивавшей жесткие столичные нравы. Достоинством локации был путь от метро до дома: парковые аллеи, старые липы и новая сирень, мостик через узкую Яузу, она не замерзала зимой, там тусовались утки. Белая церковь Богородицы, барокко, прекрасно отреставрированная (на проповедях можно было услышать некоторое количество ультраконсервативного бреда). Парк когда-то принадлежал дворянской семье, остались несколько хозяйственных построек, в моё время местные жители использовали их, разводя кур и кроликов. Сейчас вся эта частная роскошь исчезла, парк унифицирован и цифровизирован. В начале нулевых, если идти от метро до дома, в осеннее и зимнее время на облаках появлялся Андреевский крест, кривой, как положено, согласно военно-морскому флагу России. Сперва я решила, что это религиозная галлюцинация, но это были проекции света с Останкинской башни.
Первая съемная московская квартира возникла, когда я поняла, что подруг не надо более утомлять своим присутствием. По знакомству была найдена однушка в панельном доме на Преображенке. Окна ее выходили на кладбище. Квартира была не только в стиле «бабушка», со смерти бабушки кухонную и прочую грязь там не убирали, неделю я занималась санитарной обработкой. Полагаю, спала на кровати, где бабушка отошла в мир иной, в сновидениях она регулярно являлась, была недовольна моим присутствием. Пару раз посещали и обитатели кладбища. Через два месяца ночных кошмаров я перебралась в нормальную однушку на метро Аэропорт, на последнем этаже в кирпичной девятиэтажке, застройка 70-х. Хозяева встретили меня запахом кофе и сигарет, что ускорило взаимопонимание. Окна выходили на юго-запад, я пришла на знакомство, когда квартира была залита светом позднего мая. Добиться полного вывоза имеющегося барахла не удалось, но библиотека на полках, похожих на те, что были в моём покинутом доме, стильный кухонный буфет, прелестный хлипкий шкафчик с цветными стёклами (семидесятые, частный заказ) и антикварная могучая полутораметровая подставка под телевизор, где я размещала далее свои книги, примирили с мелкими неудобствами. Пару раз квартирные призраки посещали меня в сновидениях, желая удушить. Позже, разбирая антресоли, я догадалась о причине их появления: там лежала чья-то портупея и китайские платья 60-х. В реальности я испугалась месяца через два, когда после очередной командировки с утра обнаружила хозяина квартиры, он храпел на диване, слегка обоссав его в алкогольном сне. Отношения выяснили корректно. Он был отличный старый дядька, архитектор. Однажды, зайдя уже по договорённости, отодвинул штору на кухонном окне, увидел на горизонте новостройку Триумф-палас (55°47′54″ с. ш. 37°31′15″ в. д.) и завопил своим прекрасным баритоном: свят, свят, свят! Как рассказывала позже его жена (мы практически подружились), когда он лежал в больнице с переломом ноги, друзья вырезали из порножурнала картинки и прикрепили к его трусам. Скорбно сказали: посмотри, что с ним сделали хирурги, и откинули одеяло. Когда хозяйка сломала обе руки на московском льду, он умывал и подмывал ее после туалета. Пара постарела и потеряла подвижность, квартира перешла детям. Последние потерпели меня год, затем дали три недели на поиск нового жилья, квартиру выставили на продажу.
Больше похмельного хозяина в этой квартире меня напугали голуби. Вернувшись из двухнедельной рабочей поездки в Киев, после Майдана, я обнаружила, что они влетели в плохо закрытое окно и обгадили кровать. Одинокую воркующую тварь я выгнала, тёмно-синее икейское покрывало пришлось выбросить.
Однажды я сама напугала хозяйку тем, что забыла ключи в дверях. Соседка позвонила хозяйке, та позвонила на мою работу, производственное задание пришлось отложить.
Я осваивала квартиру, присваивала её, декоративным методом, закрывая устаревшие детали имевшейся мягкой мебели. Второе покрывало производства ИКЕА, бежевое, лежало на диване, он раздвигался ради ночевок брата, командировок V., питерских гостей. Старая раскладушка в сложенном виде висела на крючке в сортире, использовалась, когда нарушался известный принцип «больше двух не собираться». Сине-зеленый плотный шерстяной плед китайского происхождения (для укрытия спящих) был куплен еще на Преображенке. Мы с друзьями собирались на узкой кухне (умещались втроем, два стула и кресло), доставали мелкие сосуды зеленого стекла из хозяйского буфета 60-х, а также граненые рюмки советского образца, приобретённые в переходе под Ленинградкой (такие любили в модных московских клубах, в «Петровиче» и в «Маяке»), плюс набор моих высоких тяжелых стаканов и винных бокалов. Когда гости появлялись в составе «больше трёх» (новогодняя вечеринка), был полезен журнальный столик возле дивана, покрытый длинной льняной темно-зеленой салфеткой с изображением уток и куропаток, с названиями пород по-латыни, английская вещь (собственность хозяев). Кресла я прикрыла светло-сливовыми скатертями из магазина льна на Соколе, там же были куплены отрезы бежевого льна, в качестве занавесок в главную комнату, и мелко-полосатое полотно для кухонной занавески. Из него же знакомый портной сшил чехлы для двух стульев (поздний извод венских, с прекрасно поддерживающей округлой деревянной спинкой), обшивки сидений протерлись. Тона кухонной занавески и обшивки совпадали с тонами кухонных обоев хозяев, в мелкий вертикальный голубовато-розовый цветок. Тому же портному, перебравшемуся из города В. в город М. на заработки, были заказаны льняные темно-синие и бежевые чехлы для диванных подушек. Розы, подарки гостей, после высыхания сохранялись, располагались в хозяйской керамической вазе, бежевой, с синим орнаментом (установлена на буфете). Когда мумии роз покрывались пылью (ее нельзя было избежать из окна с Ленинградки), заменялись новыми призраками когда-то живых цветов. Через полгода после внезапной смерти Б. я чуть не вышла с балкона девятого этажа, из этой квартиры, но удержала себя усилием воли и моральным рассуждением о непристойности подобного жеста, сложного для близких. После второй посмертной выставки Б., она была в Питере, повесила на стены пару ландшафтных фотографий автора, из Петергофа (заснеженный пейзаж, две черные фигурки, мужская и женская, на фоне балюстрады), застекленных, в узких рамках, без паспарту. Карандашный набросок автопортрета без лица, фигуры Б., сделанный им в молодости, несколько насмешливый, висел справа от моей кровати, утопленной, согласно планировке, в нише между стеной и встроенным шкафом. Гораздо позже я обнаружила такую же планировку спального места в однокомнатной квартире друзей, купленной для взрослого сына в городе В., года за два до войны. Квартира в новостройке повторяла позднюю брежневскую планировку, отличались только матовые стёкла в дизайнерской двери в ванной, и застеклённый обширный балкон.
Единственную мою карточку в московском доме, где я прожила почти 18 лет, незадолго до того, как его покинула, сделал V. в одну из его кратких командировок. Свет снизу, из купленной им напольной шарообразной лампы, я сижу в кресле, слева мои книги, установленные на хозяйской этажерке, справа — они же, стопкой возле кровати (что-то из западной философии, Юлия Кристева, «Чёрное солнце. Депрессия и меланхолия»). Когда брат заходил в гости, спрашивал: «Ну что, Знайка, новых книжек накупила»? Свет на карточке темен, модель в сером трикотажном платье от French Connection, приобретенном на Крещатике весной 2014 года. На эту редкую недорогую марку обратил моё внимание в свое время Б., их крой ложится идеально.
Народное окружение дома в начале нулевых было достаточно политизировано. По Ленинградке по вечерам гуляли люди с собаками, из маленьких приемников раздавались сигналы Радио Свобода. Однажды меня узнали по голосу в ночном киоске « на районе» и тут же спросили, как там Бабицкий (таксисты тоже не раз опознавали коллег по голосам). Через год после Беслана, выйдя из дома, я услышала от двух тетушек, что радио С. предвзято освещает позицию бесланских матерей, Первый канал более объективен, и вообще «этим» (шовинистический эпитет) надо быть более благодарными Путину. Я не всегда могу сдержаться в подобных случаях, тут был такой. Я работала в Беслане сразу после теракта, мы с коллегой, уроженцем этого города, привезли оттуда немало голосов свидетелей. Из этого дома я выходила на все митинги с конца 2011 года, это была часть работы. Защищало удостоверение журналиста. Менты, видимо, не считали меня личностью, способной к уличному бунту, ни разу не задерживали, хотя останавливали для проверки.
В июле или в августе горячую воду отключали на месяц или три недели, «на профилактику». Ежедневно я мылась из таза, грея воду в чайнике, раз в неделю договаривалась о душе с подругами, у которых был другой график отключений. Испытанием было двухмесячное отключение старого лифта на ремонт. Я развлекала себя мыслью, что подъем на девятый этаж — это фитнес, по поручению пожилой соседки покупала ей еду. В сентябре 2002 года зафиксировала в дневнике (сейчас недоступен) хронику поездок в Икею с Б., он сам паковал выбранную им для меня посуду и какие-то мелочи, я смотрела, как движутся его лопатки во время упаковки, почти в танце. Эта хроника совпала с отключением воды, я ездила к Б. для гигиенических процедур на метро Динамо. После его см-ти перечитала свои записки. Поразительна там одновременность нашего бедного домашнего быта и необуржуазных привычек города, кафе и консюмеризма, к которому мы относились не без интереса, когда иронического, а когда серьезного.
Закаты с открытого балкона были великолепны. Больше облаков я люблю только море, со всеми его атмосферными явлениями. Однажды мы шли ко мне домой на ужин, P. обратил внимание на облака, Б. отреагировал: «она (то есть я) в стишках зафиксирует». Я пишу кое-что об облаках, но уже не об этих; многое пришлось написать о смерти автора последнего замечания, просмотрев, как устроены дела в посмертном мире. В конце десятых–начале двадцатых над балконом в первые числа мая прямо над балконом пролетали военные самолеты, с устрашающим звуком, репетировали парад: с севера над Ленинградкой — прямая воздушная линия до Красной площади. В эти дни Тверскую перегораживали, путь на работу усложнялся. Я старалась брать краткий отпуск и уезжать на дачу друзей под город В., чтобы избежать впечатлений, которые мне откровенно не нравились. Мои деды-орденоносцы («деды воевали») критически относились к военным парадам, у меня нет причин им не доверять.
Ко времени, когда упомянутое пространство надлежало оставить, брат стал мастером упаковки книг и посуды, пережив пару-тройку переездов с семьей. Несколько картонных ящиков, крепкая бечевка, пупырчатая плёнка для бьющихся предметов. Всё это он привёз, идеально упаковал мои вещи. По согласованию с хозяевами, забрал в свой дом содержимое пары их книжных полок (Джек Лондон, Пушкин, Гоголь). Перед тем, как отдать ключи, в последний раз я зашла в квартиру. Полуразрушенный буфет стоял поперек кухни, остальная мебель отсутствовала, вывезена или выброшена, в зависимости от предполагаемой владельцами ценности. Конец декабря, в открытую форточку залетают снежинки, я её закрыла.
Квартира переводчицы Бальзака, кровать Проханова
Последняя съемная квартира в Москве. Найдена при помощи знакомой из богемной среды, и хозяйка была сама богемность, за которой маячила тень откровенной шизофрении. На всякий случай я взяла на переговоры знакомую риелторшу, с которой мы посмотрели уже несколько смертоносных вариантов на районе. Она решила, что опасения беспочвенны, надо брать. Во-первых, это был «писательский» дом на том же метро Аэропорт, к которому я привыкла из-за удобства поездок на работу (три остановки по зелёной ветке). Во-вторых, это был дом интеллигентного человека, с провенансом. Мебель из карельской березы, книжный шкаф с синим многотомником Бальзака. Как уточнила хозяйка, её покойная тетка была переводчицей данного собрания сочинений, за эти заслуги и получила квартиру. Более любопытным было сообщение, что на единственном спальном месте, имевшемся в жилье, хозяйка в молодые годы совокуплялась с Александром Прохановым, с которым недолго работала в какой-то московской газете (не «Завтра»). Третье повествование об истории и символической ценности квартиры состояло в том, что в начале девяностых она организовала общество Святого Валентина, покровителя любовников, и раз в месяц собирала его адептов в этом жилище. Ни оргии, ни кошмары мне не снились. Очередное время ушло на обработку санузла и кухни, отмывку большого зеркала в ванной (пол был выложен цветными осколками кафеля) и попыток поправить электропроводку. На паркетный пол в комнате, который проваливался под ногами, сил обращать внимания не было, как и заниматься декоративным обустройством жилья, в нём и так было много лишней театральности. Окно и балкон (восьмой этаж) выходили в чудесный закрытый двор с маленьким парком. В конце концов, в этой квартире была какая-то декадентская мрачная романтика, я даже сделала несколько снимков с удивительным светом, через зеркало в раме из карельской же берёзы, укрепленном над кроватью. Через полгода я переехала в собственное жилье, взятое в ипотеку, отец перед смертью оставил серьёзные деньги, достаточные для первого взноса.
Говорит Киев
Весной 2021 года место моей постоянной службы было признано иноагентским, работа Московского бюро начала постепенно сворачиваться. Я приняла рабочее предложение переехать в Киев. Там жили и продолжают жить мои близкие друзья, кто-то после начала войны выехал в Европу. Квартира на Бессарабке была найдена через молодого риелтора, спортсмена, уроженца востока страны, с опытом боевых действий в Донбассе. Мы посмотрели пару версий и остановились на хорошей двушке в одном из корпусов дома, где, согласно мемориальной доске, в детстве проживала Голда Меир. Я попросила хозяйку убрать лишний декор, ссылаясь на аллергию, возражений не последовало. Хозяйка и её муж — инженеры на пенсии (вскоре после российского вторжения перебрались к дочери в Италию), создали идеальный санузел и очень приличную кухню с деревянными навесными полками, немного устаревшими. Большая комната с диваном и низким столиком возле него (использовался для кормления гостей, борщ и салаты), внушительная спальня с широкой кроватью, которая предполагала брачные игры, и с гардеробом во всю стену, эпохи девяностых. Высоченные потолки, закрытый балкон с выходом на провал: по обзору было понятно, что внизу не четвертый с половиной этаж, а какая-то бездна (дом стоит на холме). Во дворе в шесть утра регулярно раздавалась трансляция российского телеканала «Звезда», охранники магазина ветеринарных товаров выходили на вахту. С конца декабря я спала в этой квартире плохо, то есть почти не спала от тревоги и холода, отопления не хватало (окна были отлично законопачены). Вопросы коллег, нападет ли Путин на Украину, не внушали уверенности. С хозяйкой в середине января мы встретились в основной комнате для передачи налички, пришли к выводу, что нет, ему не дадут русские олигархи. В феврале я заплатила ей последний взнос, еще два месяца переводила на карту уже из Москвы, куда мы с коллегами вылетели за 10 дней до начала российского вторжения, по настоянию службы безопасности американского радио. В марте в этой квартире жили знакомые журналисты, их район бомбили. В марте же ракета попала в дом Веры, продюсера Киевского бюро, она была убита. Она копила на свою квартиру несколько лет.
Бессарабка — мрачноватое, колоритное место. Знаменитый рынок, который я помнила по старым временам, был унифицирован в смысле торговли сельхозпродуктами, но я нашла добрых женщин, с ними мы собирали набор для борща и делились его рецептами (с фасолью или без, имеются две кулинарные школы). Ходили с друзьями в восточную забегаловку в правом крыле рынка, если смотреть с Крещатика. В этой уличной локации, с небольшим заходом на Крещатик и Бассейную, несмотря на необуржуазность и модные кафе, тусовались какие-то мутные персонажи. Дело было не столько в их бедной одежде и плохом русском языке (украинский они не использовали), сколько в антисоциальном рисунке, непохожем на киевский. Когда я спросила товарищей на работе, что бы это значило, ответ был: переселенцы с востока. Богатые переехали еще в 14-м году, это последняя волна. Как говорила киевская подруга-архитектор, богатые с востока изменили правила бизнеса, сделав городскую рыночную конкуренцию брутальной. В конце августа 2021 года М. привел в гости двадцатилетнюю любовницу, амбициозную девушку из Луганской области. Она бросила университет во Львове, где ее называли «русской девочкой», нигде не работала. Подростком пережила в подвале российские обстрелы, но страстно хотела поехать в Москву, много о ней расспрашивала. Ее психический травматизм выражался в том, что она приставала к друзьям М. обоего пола с целью сексуального сближения, другой коммуникацией практически не владела. Вторая встреча с этой парой закончилась разрывом многолетней дружбы с М., который потакал новой подруге в сексуальных экспериментах и в употреблении легких наркотиков. Примерно через полгода после начала войны я посмотрела по одному из украинских телеканалов интервью Валентина Наливайченко, бывшего главы СБУ, где он сказал, что Киев пред началом войны был наполнен российскими агентами.
Этот чорный свет, это явное приближение ада, было понятно физически, с каждым зимним днем. Такого животного страха, такой угрозы жизни я не знала никогда, и всем телом поняла, подходя однажды к дому, что имел в виду Мандельштам, когда писал: «Я за жизнь боюсь, за Твою рабу». Невероятным казалось то, что горожане этого приближающегося, нависающего с неба ужаса, будто не замечали. Я смотрела на кафе и богатые магазины, которые уже заливала тёмная волна, и не понимала, почему народ продолжает свои развлечения, как будто ничего не происходит. Ретроспективно отсматривая эти дни, эти месяцы, я догадываюсь, что алкоголь, наркотики и промискуитет были бессознательной массовой реакцией на финал весьма условного интербеллума, перед тем, как «пошли басурмане на приступ», и Киев сделался новой Троей. В отличие от древней истории, его жители и полководцы смогли защитить город.
Сон о Зеленском
Снился в Москве, через месяц после начала войны. Мать привела меня в огромную квартиру на Крещатике, второй или третий дом слева от Бессарабки по правой стороне, если смотреть на метро. Здание, где внизу кафе журналистов, квартира на пятом этаже, последнем. Я подошла там к окну и увидела Крещатик, как если бы это было в реальности, с уличными и архитектурными деталями, совершенно пустой. В главной комнате стоял большой овальный стол. За ним сидели суровые мужики и кого-то ждали. Вошел Зеленский и сказал нам с матерью: женщины, идите домой, у нас совещание, мы не можем допустить посторонних. Не волнуйтесь, мы всё сделаем нормально. Я опубликовала это сновидение в Facebook. Знакомая киевлянка, которая давно живет в Европе, написала в комментариях: ты не имеешь права на этот сон.